В новом году в новой роли!

Это мы завтра с Полиной 💅🏿 Спросите, а кто третий? Где во имя Мое соберутся двое или трое, там Я Есмь среди них...

Друзья, рады анонсировать премьеру передачи, которая завтра внедрится в эфир нашего радио!

«Вы, вы, вы и вы, люди, львы, орлы и куропатки!

Завтра (24 января) в 21:00 премьера антипостметаинфраквиркибернекрозоопередачи «Радио Свабода». С дивертисментами для вас выступают Полина Музыка и Александр *зда.

«Ама-ги» (буквально с шумерского «возвращение к матери») — первое в истории письменно зафиксированное понятие свободы, означающее освобождение рабов. Рабы немы, мы не пироги, искусство — это дорогой, вагоноуважаемый шкап!

Обсудим, как можно практиковать свободу в повседневности вне романтико-героического ореола и политического сопротивления; как ашыпка является сиянием личности; поделимся выходками известных авантюристов и бездельников, а также личными приключениями».

https://asebeia.su/radio

Сегодня вечером выйдет второй эфир передачи «Радио свабода». Даём слово ведущим:

«Если у девочки* ноет внизу живота, часто скачет настроение и болит голова, то ещё рано её хоронить. Просто у девочки* скоро случится её первый… первый выпуск передачи «Радио Свабода» от Полины Музыки и Александра *зды. Все, кому в прошлый раз не хватило талончика, могут подогреть себе остывший обед на ютуб-канале Асебии.

А праздничную тризну мы повторим уже сегодня, 7 февраля, в 21:00. Крестьяне считали, что лешего увидеть сложно, а вот услышать вполне вероятно. Настоящий лесной человек ответит на любые вопросы наших радиослушателей и покажет самую грибную поляну.

Гость передачи — отшельник, рыбак и художник Парамоха Ягич».

«Место свободы вовсе не там, где просто существует оппозиция, и также не там, куда можно добраться бегством. Мы называем это место Лесом. Здесь обретаются иные средства, помимо того «нет», что ставят в специально предусмотренный для этого кружочек». (Эрнст Юнгер. Уход в Лес)

https://asebeia.su/radio

0.

TW: убийство, каннибализм, Путин.

В конце ноября прошлого года я ездил в Сергиев Посад на день рождения своей подруги Миры. И первым делом, конечно, мы направились в Лавру, где нам провели экскурсию как по храмовому комплексу, так и в зону археологических раскопок и рабочих кулуаров — туда, куда обычно не дозволено проникнуть лучам праздного любопытства шатающихся.

Потом мы зашли в кафе, и депривация сна вкупе с накопившейся усталостью окутали тёплым облаком дрёмы всё происходящее. И сквозь это марево неторопливый разговор казался самым интересным в жизни.

Мира со своей экс-одногруппницей по ВГИКу Ренатой долго обсуждали, что Путин не может где бы то ни было постоять в очереди. Актуальная лишённость этого фундаментального экзистенциального опыта обуславливает трансцендентную дистанциированность суверена от народа.

А затем (как-то пропустил эту монтажную склейку) почему-то зашла речь о готах, и я вторгнулся в разговор: «А знаете почему готы пропали из России?»

В 2009 году представители субкультурных групп Юрий Можнов (эмо) и Максим Главатских (гот) обвинялись в убийстве 16-летней школьницы Карины Будучьян. Влюблённую в Максима девушку утопили в ванной, а после расчленили тело и, по версии следствия, частично употребили в пищу (запекли с картошкой, луком и специями).

Это событие было освещено с двух разных сторон:
В передаче «Пусть говорят» с каламбурным названием «Гот назад», где фарисеи сеяли моральную панику, избрав удобного козла отпущения для социальной разрядки.

И в фильме-расследовании Татьяны Баженовой «Дело Шери» (2018 г.), где была представлена альтернативная точка зрения на происходившие события. Журналистка связалась с находившимся в тюрьме Максимом Главатских и с его знакомыми, выслушала их версию, а также обнаружила несостыковки в судебном разбирательстве. Максим настаивал на непредумышленном характере убийства, а факт каннибализма отрицал.

В 2017 году, ещё до выхода фильма, 28-летний Максим Главатских повесился в тюрьме.

Эти две линии разговора — Путин и готы — Никита связал в идее портрета Путина с названием «Последний гот России».
И благодаря этому незатейливому jeu de mots Миру озарило, что через год (то есть опять в день рождения) нужно всем собраться вновь и повторить весь разговор. Это магическое действие напоминает шахматную расстановку персонажей в «Ангеле-истребителе» Бунюэля, где снять заклятие абулической запертости в комнате стало возможным лишь точной инсценировкой суаре накануне.

1.

У Сорокина очередь в одноимённом романе выбрана в качестве основного модуса существования homo soveticus. Имитация живой речи, всё ещё неподсильная даже совершеннейшей из нейросетей, концентрированная на микроразличиях идиолектов и диалогическом мелкотемье, выражает рематическое заикание бессобытийной онтологии вечного ожидания.

Травматический опыт стояния в очереди переживается как унижающий человеческое достоинство. Вытерпеть этот ожог под силу лишь при учёте его эгалитарного потенциала. Для этого стоит вопросить, что значит унижение. И ответ Симоны Вейль таков: «Невозможно простить человека, если его злодеяние нас унижает. Нужно согласиться с мыслью, что оно не унижает нас, но обнаруживает наш истинный уровень».

Этот истинный уровень — базовое равенство, но равенство негативное, заключающееся в различии и нередуцируемости его субъектов. Бытие как социация означает акт связывания сингулярностей, а не дистрибуцию какого-то общего признака, который и есть само «есть».

Так же, как и жребий или выборы (при всей возможности некритического популизма или фальсификации), очередь, будучи механистической формальной процедурой, остаётся без-основной основой существования радикальной демократии и самого политического.

Эта идея ужасает провозвестников консервативной революции как искателей третьего пути между Сциллой и Харибдой (сиречь, либерализмом и марксизмом), использующих слова «уравниловка» и «массы» как инвективы. И ту же риторику имплицитно проносит в свою «чистую» фундаментальную онтологию Хайдеггер; в частности в экзистенциальном различии das Man и Dasein — воплощённого die ontologische Differenz.

Равенство в очереди гарантируется операцией подсчёта, проистекающей из пресуппозиции онтологического монизма, подслеповатого к различиям объектов счёта: «… Числа могут сосчитать всё, что угодно, любого рода вещи вне зависимости от того, под какую логическую или онтологическую категорию эти вещи подпадают: если вы написали тринадцать поэм, а у меня тринадцать котов, число ваших поэм равно числу моих котов» (П. Ван Инваген).

В очереди единственным критерием различия становится сам подсчёт (первый — это не второй и не десятый) объектов, определяемых своими позициями, а не собственными свойствами.

Ведущий вопрос (Leitfrage) философии очереди — «Кто крайний?»

2.

Недавно стал очевидцем следующего происшествия:
В первый день весны человек из окна тринадцатого этажа крикнул: «Эй, народ!»
Вся очередь взглянула наверх.
Человек уселся на подоконник и свесил ноги. В толпе зашептали: «Щас прыгнет».
Нарушитель спокойствия вылез из окна, держась обеими руками за подоконник.
Потом убрал одну руку и повис над бездной несчастливого числа…

В кинематографе клиффхангером (буквально — висение на скале) называется приём завершения эпизода на интригующей ноте.
У Хичкока из фильма в фильм повторяется сцена, как персонаж свисает над пастью пропасти («Головокружение», «Диверсант»).
Главное правило в такой ситуации — не смотреть вниз.

В политической сатире «Не смотрите наверх» группа астрономов пытается достучаться до правительства и общественности о необходимости предпринять меры перед лицом планетарной катастрофы: к Земле приближается огромная комета Дибиаски. Вероятность столкновения и уничтожения всего живого — 100%. Но людское честолюбие, корысть, скепсис, эскапизм заглушают эти призывы внемлить, напоминая попытки закрыть ладонью солнце от глаз.

Бинарное мышление подчас является иллюзорным сужением коридора ситуации. Но из-за лавины неверных решений (особенно в результате промедления и ставки на авось) субъект оказывается загнан к стенке выбора: или делаешь x, или не делаешь x — tertium non datur, а что сверх того, то от лукавого.

Вся политическая ситуация пред лицом столь масштабного, возвышенного и апокалиптического события сводится до минимального политического жеста, проще которого едва ли можно что-либо придумать — посмотреть наверх или не посмотреть и (не) убедиться в существовании кометы.

Латур описывает, как конструируется наука, то есть как достигается научная вера.
Научные утверждения должны быть доказаны, то есть должна быть понятна, прозрачна и корректна система их вывода, и, в конце концов, мы упрёмся в поверхность простого показывания — очевидной истины, буквально видной очам — то есть чувственной верификации.

Бойль выиграл Гоббса в дискуссии о существовании эфира, потому что смог призвать в свои сети больше союзников: очевидцев, которые могут не понимать сложную научную организацию, но не могут не видеть то, что они видят (результаты лабораторных экспериментов), и неподкупных, непредвзятых немотствующих не-человеков (лабораторные приборы).

3.

В рассказе Германа Мелвилла «Писец Бартлби» одноимённый персонаж идеально выполняет свою работу, но на любое иное простейшее поручение, отвечает: «Я предпочёл бы этого не делать». Вскоре строптивец по уже знакомой формуле отказывается и от своей основной обязанности. Такой смиренный отпор смущает начальника, который не может интерпретировать поведение своего работника ни в одной знакомой социальной форме (дерзость, болезнь) и сам решает ничего не решать.
Бартлби занимает парадоксальную, параллаксальную позицию, в своей активной пассивности мерцая между субъектностью и объектностью.

Стояние в очереди также может быть активным недеянием, а столпотворение претвориться в столпничество. И важнее в нём не увидеть, а самими стать увиденными.

Заслуга Маркса — перевод пролетариата из регистра презентации, неразличимого присутствия, в регистр репрезентации, культурной видимости — тех масс людей, что были высвобождены, словно из-под земли.

Джудит Батлер пишет, что даже при отсутствии единой и чётко артикулированной позиции митингующих важен сам факт телесной манифестации собственного присутствия: «И даже если они [телесные собрания] при этом ничего не говорят и не выдвигают озвученных требований, призыв к справедливости осуществляется: собравшиеся тела “говорят” — “мы не являемся бесполезными”».

В ситуации смертоносной подвешенности (будь то политической, экзистенциальной или концептуальной) необходимо держаться хоть за какое-то твёрдое основание. Но одну руку, пускай и с весомыми рисками, всегда можно освободить. А что сделать с ней — взяться за другую, протянутую к тебе, или помахать толпе перед падением — уже будет другим выбором и другим решением, подчас совсем непредсказуемым.

P.S. А перформер из окна повисел-повисел на одной руке и забрался обратно.