1.

Центральный (он же единственный) объект на выставке Алексея Булдакова «Школа страннолюбия» не огорожен никакими визуальными и вербальными барьерами. Лица и морды исполнены из натуралистичного материала, напоминающего кожу — самый крупный орган в теле — орган осязания — антонима взгляда. Иди и трогай.

Но эти лица захвачены сухими стеблями борщевика — агрессивного инвазивного вида Heracleum, оставляющего ожоги на коже. Тем самым, в обход прямой запретительной вербальной артикуляции дистанция задаётся самой логикой выбора материала (неважно, насколько реалистичной оказывается угроза ожогового контакта, так как речь о концептуальной сборке). Таким образом, работа содержит в себе внутренний конфликт, ироническое (скорее, в аутентичном сократовском, чем в циническом слотердайковском понимании) противоречие — невозможность сатисфакции желания.

Понимание этой логики заставляет увидеть и остальные черты классической эстетики: монархический объект, пьедесталированный в центре лишённого каких-либо значимых качеств хорошо освещённого белого куба.

2.

Автор пишет нарративно-фикциональную экспликацию (под маской «Директора школы»), конструируя продуманный лор: постапокалиптическое будущее с единственным дистопическим городом Фармополисом, эзотерической организацией Школа Страннолюбия и мутировавшими токсичными биологическими видами (флора: Зелёное Внешнее = Геракл; фауна: Медуза).

Жак Деррида взрывает изнутри текст Платона через энантиосемическую, амбивалентную лексему φάρμακον, —  что можно перевести и как «лекарство» и как «яд». Нет смысла доискиваться, в каком же именно значении Платон употребляет данное слово. Важным оказывается именно удерживание его противоречивости: «Фармакон — это движение, место и игра (производство) различия. Он есть различае (différance) различия».

Известно изречение Парацельса: «Любое лекарство — это яд, а яд лекарство: разница лишь в дозе». В градуальной оппозиции противоположные точки (яд/лекарство) различаются не качественно, а количественно. Вопрос в том, какой элемент мы возьмём в качестве эталонного: яд ли минимальная/отрицательная форма лекарства или лекарство максимальная форма яда? В выборе поможет обращение к первоисточнику. Приведённая выше сентенция является вольным пересказом, когда оригинал недвусмысленно заявляет: «Alle Dinge sind Gift, und nichts ist ohne Gift; allein die Dosis macht, daß ein Ding kein Gift sei» — «Все вещи суть яд, и нет ничего не ядовитого; но именно доза делает любую вещь не ядовитой».

Все чувства определяются степенью дистанции: минимальная форма дистанции — вкус (так как предполагает помещение внутрь себя), после неё — прикосновение, максимальная — зрение.

3.

В диалоге «Федр» содержится знаменитый пассаж с так называемой критикой письма, где Платон хулит письмо и хвалит живую разворачивающуюся речь. Египетский бог Тевт презентирует царю Тамусу своё новое изобретение — письменность — как орудие обретения мудрости. Царь же парирует, что письмо, скорее, повредит человеческой памяти. Оно ограничено в ответах вопрошающему читателю, повторяя одно и то же, и может попасть в недостойные руки.

Как разумный земледелец не будет высаживать в сады Адониса [ритуальные горшочки] семена, с которых надеется получить урожай, и относится к этим садам как к забаве, так и философ прибережёт важные для себя слова и лишь ради забавы и припоминания может записать их в трактате.

Сократовская ирония состоит же в том, что критика письма осуществляется письменными средствами. В спорах с софистами Сократ сам часто примеряет маску софиста. Письмо оказывается неразрешимым элементом системы.

Жак Деррида взрывает изнутри текст Платона всего лишь через один противоречивый элемент — фармакон.

Чему подобно Царство Небесное? — горчичному зерну, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом.

4.

Пассаж с критикой письма некоторыми платоноведами воспринимается как косвенное доказательство существования так называемого неписанного учения Платона (ἄγραφα δόγματα), упомянутого вскользь в том числе и Аристотелем. Якобы письмо было экзотерической оболочкой учения Платона, предназначенной для профанов, но было и тёмное тайное ядро знания, предназначенного лишь для учеников Академии.

В «Академии страннолюбия» также есть своё эзотерическое знание, просвечиваемое сквозь кожицу нарратива:

Эффект имитации кожи достигается использованием в качестве материала чайного гриба.
Гриб — один из главных агентов современных философий, будоражащий своей таксономической инаковостью, подземной жизнью нитей грибницы, своей склизкой фактурой. В гаудийя-вайшнавизме настороженное отношение к грибам как к тамасическим (невежественным) продуктам, не рекомендованным к употреблению.

Чайный гриб, запускающий процесс ферментации — это метафора благодати, трансформирующей бытие верующего. В мифологии Булдакова лица и морды — это слепки принесённых в жертву существ. Заместительная жертва снимает антагонистическое напряжение в обществе (художник, как и пишущий эти строки, родился 4 ноября — в последний день земного пути Рене Жирара). Оставшиеся квасные (ибо закваска) мощи — это первый объект современного искусства (переход из левого сакрального как омерзительного и табуированного в правое сакральное как культовое). Но эта бездушная оболочка лишь кажется мёртвой: если добавить (живительной) воды, гриб проснётся, предзнаменовывая телесное воскрешение, обетованное христианством.

Чему подобно Царство Небесное? — закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё.

Апостол Фома отказался поверить в благую весть о воскрешении Христа, пока не увидит Его самолично и не вложит перста в гвоздевые раны.

Прочитал очень ценную книгу Михаила Вайскопфа «Писатель Сталин». В ней автор анализирует устную и письменную речь Сталина, которая отмечена косноязычием, скудностью, разного рода ошибками, тавтологичностью и понятийной непоследовательностью. Но этот волапюк при кажущемся примитивизме представляет собой сложную семантическую систему мышления, сложившуюся из семинаристской юности Кобы, кавказской мифологии и специфически усвоенного диалектического метода.

Я выписал самые замечательные перлы сталинского идиолекта, а также прочие любопытные места:

Вот если бы спросили меня, кто лучше всех знает русский язык, я бы ответил — Сталин.
М. Калинин. Беседа с начинающими писателями

· Вопрос японского интервьюера Фусе: Не считаете ли Вы всё чаще и чаще происходящие в Китае, Индии, Персии, Египте и других восточных странах события предзнаменованием того, что близко то время, когда западным державам придется похоронить себя в ту яму, которую они сами себе вырыли на Востоке?
Ответ Сталина: Вы спрашиваете: не считаю ли я, что усиление революционного движения в Китае, Индии, Персии, Египте и других восточных странах является предзнаменованием того, что близко то время, когда западные державы похоронят себя в той яме, которую они сами себе вырыли на Востоке?

· Если уж брать примеры, то лучше было бы взять пример с гоголевского Осипа, который говорит: «верёвочка? — давайте сюда, и верёвочка пригодится». Уж лучше поступать так, как поступал гоголевский Осип. Мы не столь богаты ресурсами и не так сильны, чтобы могли пренебрегать верёвочкой. Даже верёвочкой мы не должны пренебрегать. Подумайте хорошенько, и вы поймёте, что в нашем арсенале должна быть и верёвочка.

· Хочется одним словом охарактеризовать эту кипучую жизнь: ГОРЕНИЕ [смешение процессов кипения и горения]

· Это простое и смелое [ленинское] письмецо еще более укрепило меня в том, что мы имеем в лице Ленина горного орла нашей партии <...>. Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного <...> Логика в речах Ленина — это какие-то всесильные щупальцы, которые охватывают тебя со всех сторон клещами. [Ленин как страшная химера: орёл, великан, осьминог и рак]

· Бухарин: Мне самому товарищи неоднократно вставляли соответствующие места, и я с этим соглашался.

«Но по большей части легенды о нём [Сталине] чётко связываются с преданиями об Антихристе или о так называемом Великом Грешнике— персонажах, рождённых блудницей и сожительствующих с собственной дочерью. Ср. аналогичные слухи о женитьбе Сталина, пересказанные Васильевой со ссылкой на «одну старую большевичку, бывшую слушательницу Института красной профессуры»: «Однажды, это было примерно за неделю до Седьмого ноября, Аллилуева сказала своей подруге, что скоро с ней случится что-то страшное. Она проклята от рождения, потому что она — дочь Сталина и его жена одновременно. Этого не должно быть в человечестве. Это кровосмешение. Сталин якобы сам ей это сказал в момент ссоры. Бросил в лицо: мол, то ли от меня, то ли от Курнатовского. А когда она остолбенела, пытался поправить положение: пошутил, мол. Она прижала к стенке свою мать, которая в молодости хорошо погуляла, и та призналась, что действительно была близка со Сталиным и со своим мужем в одно время, вроде бы то ли в декабре 1900-го, то ли в январе 1901-го, и, если честно, не знает, от кого из них родилась Надя, хотя, конечно, она на законного отца похожа, значит, от него. Аллилуевой всё же стало казаться, что она — дочь Сталина, а значит, сестра своих дочери и сына. В общем, какой-то бред. Дьявольская история. В последние дни своей жизни она считала, что таким, как она, не место на земле».

Исаак Бродский в 1930 году (т.е. уже после смерти Ильича) пишет его портрет «В. И. Ленин в Смольном». Художник уделяет столь пристальное внимание к прорисовке деталей, что возникает тревожное чувство — зловещее ощущение присутствия смерти. Картина делится на две темпоральные части: вот справа погружённый в работу Ленин, а слева второе пустое кресло, предвещающее гибель. Белое покрывало на нём напоминает и о традиции занавешивания зеркал в доме покойника, и о погребальном саване.

Тогда становится ясен скрытый пафос смерти в соцреализме. Слово «реализм» происходит от латинского res — вещь. Вещи своей бездушностью напоминают о бренности телесной шелухи. Тогда уже и не кажется оксюмороном возникший в 80-х некрореализм.

В документальной оде кинока Вертова «Три песни о Ленине» показана припорошённая снегом знаменитая скамейка в резиденции Ленина в Горках. Она пуста и плачет об ушедшем вожде.

В одной лекции по суицидологии ведущая рассказывала о практике танатотерапии Владимира Баскакова. У пожилой пациентки умерла мать. Смерть родителей легче всего переживать в зрелом возрасте, когда ум захвачен насущными делами семьи и карьеры. Эта же пациентка всю жизнь была заслонена от смерти фигурой своей, казалось бы, бессмертной матери. Уход родительницы женщина переживала очень болезненно. И Баскаков на одном из сеансов попросил её встать в центр зала и снять обувь, после чего отойти и взглянуть. И пациентка увидела, что останется после её смерти — вот эта пара обуви. Эта предельно травматичная встреча со смертью обернулась катарсическим эффектом принятия своей конечности.

Заснеженная скамейка, пустое кресло или снятые ботинки — возможно, это примеры лакановской Вещи, материального объекта из вотчины Реального, нечто инородное, потусторонее, отсутствующее; открытая, зияющая брешь в сердцевине человеческого желания.