С чисто технической точки зрения, продолжение лучше оригинала. Хотя бы в визуальном плане. Или даже ещё сильнее прикроем веки: в плане ракурсов камеры, её телесного присутствия в пространстве. Аутентичные “Папины дочки” — это рудимент фильмов начала 20-го века, когда кадр — это всего лишь сцена в трёхстенном театре. В “Новых” получаешь гимнастику очей, взирающих на и сверху, и снизу. Иногда зрителя балуют динамичной камерой и даже slow-mo…

В плане аффективного настроя сериал лавирует между мелодраматичностью и комедийностью. Оригинальный начинался как чистая беззаботная комедия, несмотря на голодные желудки несовершеннолетних героинь в пилотной серии и вообще саму ситуацию брошенности матерью-кукушкой. Хотя ближе к завершению сериала как симптом его упадка появляется мнимая “глубина” и “сложность” душещипательных фокусов. Только палец покажи — заплачешь.

В логическом плане (не исчисления высказываний или предикатов — специфической логики юмора) сериал не сдвинулся с мёртвого места. А воз и ныне там — в 2007 г. (вы так просили его вернуть — что же шипите и скалитесь?) Что "Папины дочки", что "Интерны", что "Универ" — все они строятся на базовой комической модели — расхождение реальности и её восприятия (genetivus obiectivus). То есть действие в каждой серии запускается либо какой-то ложью, либо мизинтерпретацией чьих-то слов или поступков. И всё экранное время расхлёбывают эту постную кашу.

В идеологическом плане сериал стал более ангажированным (= его моралите ещё более разжёвано, чем в референсе). А именно: "Папины дочки" — это метафора самого российского государства как федерации, то есть множества (конфессий, языков, национальностей, часовых поясов и т.д.), приводимого под единство семейными ценностями. Многодетная семья — это эйдос семьи как таковой. Если дал Бог зайку, даст и лужайку (и даже не в человейнике, а сталинском доме) — и весь сезон никак само небо ниспосылает дары репродуктивному стахановцу Вениамину Большое Гнездо. Чудесами наполнено девичье царство, в котором, однако, мужчина, пускай и такой мягкий, как Веник, восседает на троне. По выражению Инги Юмашевой (член Комитета Госдумы по вопросам семьи, женщин и детей, член Совета по внешней и оборонной политике) — семейные ценности в России — это и есть “мягкая сила”, а, как известно, сила солому ломит. Веником можно и ударить.

Сами по себе семейные ценности — это ещё так себе скрепа без параноидального режима нависающей угрозы от злокозненных внешних сил контринициации. Мнимое единство обеспечивается за счёт противопоставления Врагу — для отвода глаз от внутренних конфликтов и противоречий. “Ещё до окончания Великой Отечественной войны началась новая война — демографическая. В 1944 году председатель исполнительного комитета Ассоциации Лиги Наций США Хью Эверетт Мур основал фонд для финансирования организаций, занимающихся контролем народонаселения. Стали разрабатываться и предлагаться к принятию различные меры по сокращению численности населения” — бубнит всё та же Юмашева. И имена этим мальтузианским всадникам апокалипсиса: стерилизация, аборты, сокращение социальной поддержки материнства, пропаганда гомосексуализма, секспросвет, поощрение гендерному равенству.
Макс Евстропов, der Todesking партии мёртвых (хотя сам он предпочитает титул der Deputierte), рассказывал, что как-то наблюдал, как маленькая девочка, насмотревшись мультик "Винкс", в одиночку кружилась и ликовала: "Я едина!"

К счастью, на уровне явного содержания новые “Папины дочки” избегают параноидального поиска происков вражин. Всё-таки это тёплый мир зимней семейной сказки. Но пока нянечка в спальне припорашивает дитятко метелью колыбельной, кто-то топит печку. То есть на уровне материального обеспечения этой новогодней грёзы в тени находится труд; в том числе труд по цензурированию материала. О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, расскажите о своих тайнах! Отбрасывается не только неправильное, небрежное, плохо кадрированное, кривое, пересвеченное. Не допускаются к сосцу славы и злата впавшие в барскую немилость. По мнению Медузы ("иноагента" и "нежелательной организации"), актрисам из прошлого пантеона, осудившим действия России по отношению к Украине, не дозволено активно участвовать в съёмках продолжения.

Дочки осмелились ослушаться Папочку.

5 ноября бородатого 2017 года к нам в Нижний Тагил в гараж (буквальный в отличие от московского) приезжала Светлана Баскова, чтобы показать две свои картины: "Одно решение — сопротивление" и "За Маркса". Конечно же, зрители в зале спросили, в чём смысл "Зелёного слоника"... Как раз у меня день рождения был 4 ноября (как у Пахома), в День Народного Единства. И я подошёл к Светлане, сказал об этом и она подписала мне открытку: "Александра с д.р. в такой странный день. С. Баскова"

Как там Гегель учит? От абстрактного к конкретному? Хорошо, сенсей: тогда вначале нужно немножко пострадать и почитать псевдозаумь (ψευδῶς, потому что мысль проста как три копейки; меняются лишь слайды в школьной презентации), а потом можно и поглазеть на комиксы из жизни. Хотя всегда найдутся ловкачи, что сразу откроют последнюю страничку книжки.

Почти месяц назад (видимо, минимальный срок протухания, чтобы я что-либо засвидетельствовал) в ГЭС-2 проходила большая ретроспектива фильмов чилийского режиссёра Рауля Руиса. Вообще, мне тяжело даются его фильмы, несмотря на очевидный талант автора и своеобразие его почерка. (В последнем можно убедиться, если хотя бы почитать один из выпусков Cineticle, посвящённый либидинальной экономике Лиотара и фильмографии Руиса). За полторы недели организаторы попытались охватить как можно разносторонне творчество Руиса: от, возможно, главного (и САМОГО нелюбимого мной) “Города пиратов” и через французские фильмы-головоломки “Генеалогия преступления” и “Три жизни и одна смерть” до роскошного сада мизанабимов, высокой мыльной оперы “Лиссабонские тайны”, длиной в четыре с половиной часа.

Один из продемонстрированных фильмов — заигрывающая с эстетикой b-movie “Территория” (1981 г.).
Группа американских туристов (две семьи с детьми) во Франции отправляются в поход. Их подозрительный проводник в какой-то момент пропадает, а через время его обнаруживают мёртвым. Туристы не могут найти обратный путь, блуждая по заколдованному кругу. Уставшие и голодные, они медленно сходят с ума. И один из героев, чтобы выжить, предлагает предаться трупоедству, возвышенно оправдывая этот акт формой евхаристии.

Лежащий на поверхности ключ к фильму — размышление о судьбе европейского мышления, претендующего на статус мышления per se (см. постер ниже). Это заносчивое мышление попадает в собственные же ловушки, которые повсюду расставлены для поимки и одомашнивания Другого (женщины, ребёнка, безумца, животного, туземца и т.д.). Тянущиеся как минимум от Нового Времени концептуальные ходы практически в оригинальном виде артикулируется в фильме.

Например, персонажи выбирают наугад направление, условившись, что не будут с него сворачивать: куда-нибудь когда-нибудь да придём. Тот же совет подсказывает Декарт в “Рассуждении о методе” в главе о правилах морали:
“путникам, заблудившимся в лесу: они не должны оставаться на одном месте, но должны идти как можно прямее в одну сторону, не меняя направления по ничтожному поводу, хотя первоначально всего лишь случайность побудила их избрать именно это направление. Если они и не придут к своей цели, то всё-таки выйдут куда-нибудь, где им, по всей вероятности, будет лучше, чем среди леса”.
Человек изначально вброшен в контингентные условия существования: территория, эпоха, национальность, класс, пол. Кармический принцип — попытка обуздать этот произвол. Другая же попытка — с помощью строгой калькуляции разума и верности его ортоидности, прямоте придать отпечаток необходимости, оформить бессмысленный феноменальный поток становления.

Другое указание на модерн — сама легитимация каннибализма (как аутоагрессивной метафоры зеркальности [specularity] его мышления) теологическими основаниями. (Также к моменту создания фильма наверняка свежа память об южноамериканской травме авиакатастрофы FH-227 в Андах 1972 г., когда отчаявшиеся выжившие пассажиры, оставшись без еды, вынуждены были поедать трупы товарищей).
Знаменитая “Энциклопедия”, ставшая манифестом программы Просвещения, содержит, как считается, хитросплетённую систему ссылок, позволяющую обойти цензуру Церкви и Государства. (Некоторые исследователи оспаривают существование этой системы или как минимум призывают не злоупотреблять редуцированием к ней). Статья “ANTHROPOPHAGES” (“Людоеды”) заканчивается ссылками на статьи “Евхаристия, Причастие, Алтарь и т.д.”, что как бы намекает на.

Есть совет покруче картезианского:

"Если вы потерялись в казалось бы знакомом лесу, не можете найти привычные ориентиры, а всё вокруг видится не таким, как раньше, самое время воспользоваться заповедями предыдущих поколений. Одни скажут это лишь суеверия, но нашим предкам это помогало, значит работает.

Самый первый и наиболее распространённый совет — обмануть лешего. Для этого необходимо снять одежду и надеть её внутренней частью наружу. Проще говоря — шиворот-навыворот. Иногда советуют также поменять местами обувь. Леший своими проделками как бы переворачивает окружающее вас пространство. А ритуал с одеждой помогает вернуть всё на круги своя. Вскоре путник находит знакомую тропинку, ручеёк, деревце и определяет в каком направлении идти. Данный способ считается самым эффективным".

https://enot2290.livejournal.com/217920.html

Но в отличие от упаднической риторики самоистребления цивилизации (сколько раз уже фильмически озвученной, например, в “Повелителе мух” или “Ангеле-истребителе”) и кондовых фантазмах о каннибализме и убийствах по-настоящему перверсивной и трагической сценой оказалась одна-единственная.

Ересиарх каннибальского причастия (Питер), науськанный своей благоверной (Барбарой — варваром), нерешительно замахивается палкой на камрада (Джима). В порыве гнева Питер припоминает, как когда-то Джима в школе застукали в туалете с парнем. Разозлённый Джим нападает на своего обидчика и убивает его. И совершает абсолютно бесполезный жест — он делает искусственное дыхание только что убитому приятелю. Это жест, в котором сочетается прагматический аспект (попытка спасти) и удачный момент для либидинального раскрытия потаённого желания.
Барбара, держа нос по ветру, мгновенно переобувается и убеждает Джима, что всегда любила его (хотя несколькими минутами ранее откомандовала Питеру напасть на него). И страстно целует окровавленного Джима на трупе своего мужа.

Так, поцелуй дважды становится жестом чисто формального единства совпадений разновекторных желаний и интересов, настолько переплетённых и сверхдетерменнированных, что мы уже не можем быть уверены ни в каком “самом деле”: то ли медицинский акт помощи, то ли легитимная возможность гомосексуального контакта, то ли мгновенная адаптация к изменившейся ситуации, то ли настоящая любовь и узаконивание адюльтера.

Это могли бы быть мы, но ты сделал свой выбор (