"В прошлом году Батлер получила главный приз на ежегодном Конкурсе Плохого Письма, спонсируемом журналом «Философия и Литература» (Philosophy and Literature) за следующее предложение:

«Переход от структуралистского видения, в котором капитал структурирует социальные отношения относительно гомологичными способами, к взгляду на гегемонию, для которого отношения власти подвержены повторению, слиянию и переформулированию, принес в мышление о структуре вопрос темпоральности и знаменовал переход от альтюссерианской теории, которая воспринимает структурные тотальности как теоретические объекты, к такой, в которой прозрения о непредвиденных возможностях структур открывают обновленную концепцию гегемонии как чего-то связанного с непредвиденными пространствами и стратегиями переформулирования власти».

Батлер могла написать: «Марксистское видение, сфокусированное на капитале, как на центральной силе, структурирующей социальные отношения, представляло действия этой силы единообразно. Альтюссерианское видение, сфокусированное на власти, напротив, рассматривало действия силы как изменяющиеся со временем» Вместо этого она предпочитает многословность, заставляющую читателя потратить столько усилий на дешифровку ее прозы, что на оценку истинности высказывания энергии остается мало. Объявляя награду, редактор журнала отметил, что «возможно именно вселяющая тревогу неясность этого текста заставила профессора Уоррен Хеджеса из Университета Южного Орегона превозносить Батлер как "одну из десяти умнейших людей на планете»".

Марта Нуссбаум. «Профессор пародии»

В Сеть слили фото со съёмок нового фильма Линча:

Фото выше — это мы ходили с bestie Ксюшей на показ фильма «Шпионы» Фрица Ланга в Еврейском музее. Там разыгрывали книгу Лотте Айснер «Демонический экран» про немецкий киноэкспрессионизм. Нужно было дать лучший комментарий после просмотра. КОНЕЧНО ЖЕ, я выиграл. Но есть одно но: я был вообще единственный, кто хоть что-то высказал.

Не могу понять, это победа в квадрате или под корнем?.. Напишите в комментариях, как вы думаете!

Несмотря на то, что это была битва с ветряной мельницей или безальтернативные выборы, в которых для победы было достаточно произнести хоть «Пейте какао Ван Гутена!», хоть «Вышел заяц на крыльцо почесать своё ...», честолюбие оказалось сильнее красоты минималистичного жеста. Стенограмма венценосного ответа, практически слово в слово [Прошло два месяца, а помню — как будто два дня назад...]:

Мне хотелось бы направить взгляд не прямо на экран, а вбок, потому что некоторые объекты, например, звёзды, как отмечает ещё Эдгар По, лучше видны именно периферийным зрением.
А именно я хочу затронуть конспирологию и её парадокс, состоящий в том, что конспиролог сам воспроизводит ту логику, которую пытается преодолеть.

Убеждения конспиролога зиждятся на двух установках, лапидарно и точно зафиксированных в слоганах двух важнейших сериалов 90-х:
Во-первых, «The owls are not what they seem» — признание кажимости некой наличной действительности.
Во-вторых, «The truth is out there» — признание наличия внеположенной истины. Истина есть, но где-то не здесь.

Конспиролог как верный адепт метафизики присутствия придаёт реальности этический оттенок.
Социальный порядок представляет собой липкую тенёту, которую ткёт некая злокозненная воля. И именно через такое опосредование — вложенные инвестиции по сокрытию истины — и даётся, как почти в апофатической теологии, указание на сверхценность утаиваемого объекта: если столько тратится сил на то, чтобы припорошить истину, значит, эта истина настолько прекрасна, настолько важна и ценна, что её, действительно, кому-то выгодно скрывать, а для нас она настолько желательна, что во что бы то ни стало, мы должны прорваться к ней.

Эмблемой для матёрой метафизики присутствия выступает Единое или Благо, как неразрывный триумвират Истины, Добра и Красоты. Но в ходе священной истории бытия (Seyngeschichte) всё явственнее очерчивается сепарация этих некогда неразрывных областей: оказывается, что истина недоступна за непрозрачным стеклом различных априори, красота уже не служит ни воспитанию чувств, ни адекватной репрезентации реальности, а бытие этически инертно.

Последний пункт — это наглая переформулировка пресловутой смертоносной гильотины Юма, навсегда рассекающей бытие и этику, тело и голову. Переход от фактического описания положения дел («есть») к моральным высказываниям («должен») возможен лишь в форме необъяснимого скачка.

Конспиролог удваивает «реальность», проводя ненужную работу (которая, однако, не проходит втуне и производит некоторые эффекты): он маскирует равнодушное к морали бытие этически мотивированной социальной реальностью, и сам же сражается, яростью ослеплённый, со слепленным собственноручно големом, чтобы прорваться… к тому же космическому холоду. То есть это воля конспиролога и есть та самая воля, которая пытается загримировать неприглядную и нелицеприятную реальность, делегировав сию косметическую процедуру Большому Брату.

Заклинанием для склеивания осколков разбитой вазы оказывается третье сериальное мотто — «I want to believe», — вводящее инстанцию желания. Бадью, широко и вольно интерпретируя Лакана, нарекает классическую философию психотическим режимом, где вытесненное теоретиками желание, выгнанное через дверь, возвращается сквозь окно в качестве Реального галлюцинацией говорящего Бытия.

Признание инъекции этического, эстетического, политического и какого угодно иного желания в любой, в том числе теоретической деятельности, позволяет как вступить в философское совершеннолетие после детской веры в реальность на блюдечке, так и выздороветь после длительной болезни пессимизма и отчаяния.

Вот такой букетик сорвал, но не своровал: только леса, луга, поля — и никаких клумб (не по мою душу росли)!

********

О, ночному часу не верьте!
Он исполнен злой красоты.
В этот час люди близки к смерти,
Только странно живы цветы.

Темны, теплы тихие стены,
И давно камин без огня…
И я жду от цветов измены, -
Ненавидят цветы меня.

Среди них мне жарко, тревожно,
Аромат их душен и смел, -
Но уйти от них невозможно,
Но нельзя избежать их стрел.

Свет вечерний лучи бросает
Сквозь кровавый шелк на листы…
Тело нежное оживает,
Пробудились злые цветы.

С ядовитого арума мерно
Капли падают на ковер…
Все таинственно, все неверно…
И мне тихий чудится спор.

Шелестят, шевелятся, дышат,
Как враги, за мною следят.
Все, что думаю, — знают, слышат
И меня отравить хотят.

О, часу ночному не верьте!
Берегитесь злой красоты.
В этот час мы все ближе к смерти,
Только живы одни цветы.

1894 г.

Буду выступать на киноконференции 8 июня в 18:15 с докладом «Сотериологический проект эмансипации персонажа-статиста», взывающим к перекодировке эстетико-политических парадигм с апокалиптической на апокатастасическую.

Можно присоединиться дистанционно, но лучше встань и иди и смотри. Узнаете не только новые имена теоретической практики, но и послушаете хорошо известных и умудрённых опытом мастеров, будь то Андрея Сильвестрова, Алексея Артамонова, Андрея Хренова и других!

P.S. Мы не пироги.

После длительной спячки «Радио Свабода» врывается в эфир — в четверг 13 июня в 20:00. Прервёт наш обет молчания Алла Митрофанова (она же Алла Хармс, она же Шарлотта Карловна Ливен) — независимая исследовательница; (со)основательница киберфеминклуба в Санкт-Петербурге; ведущая самого долгоживущего интеллектуального проекта Философское кафе и заклинательница нестабильных онтологий.

Вспомним ключевые фигуры петербургской (и не только) арт-сцены 90-х; обсудим актуальное искусство и его эмансипаторный потенциал; будем возвращать вытесненное; денатурализовывать объект и деуниверсализировать логику — и всё это, конечно, о свабоде.

Бессменные и бессмертные мистагоги — Полина Музыка и Александр *зда.

P.S. Непосредственная передача шизореволюционной энергии произошла в мае 1987 года, когда поэт Аркадий Драгомощенко познакомил Аллу Митрофанову и меня [Андрея Хлобыстина] с «великим», но совершенно не известным нам тогда французским философом Феликсом Гваттари на углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна у кафе «Автомат», в народе — «Гастрит». Я помню, что мы спросили у его молодых спутниц: как там поживает Жан-Мишель Баскиа? О, приезжайте, у него самые классные вечеринки! — ответили они.

P.P.S. А пока в предвкушении эфира можете сыграть в специально разработанную киберфеминклубом игру.

Канал временно превратился в площадку для анонсов... Но только временно... "Завтра" — это уже сегодня

Завтра, 02.07.24, в 20:00 приглашаем в бестиарий «Радио Свабода». Чудодеи — Полина Музыка и Александр *зда — вытащат из своего цилиндра за заячьи ушки Алека Петука и продемонстрируют кунштюк, как простой газпромовский нефтяник из маленького городка Ухта становится большим московским художником и главным К-фитнес-тренером всея Руси.

Ух ты! Говорящий кролик! Прыгнем вместе с ним вниз по радуге в кроличью (или кротовую? — крот истории роет медленно, но хорошо) нору бул щыл, чтобы научиться заклинать реальность выстраиванием рядов невозможных совпадений.

Natus est Dei Filius, non pudet, quia pudendum est;
et mortuus est Dei Filius, prorsus credibile est, quia ineptum est;
et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile

https://asebeia.su/radio

Сегодня возвращаясь с одного концерта («Но когда прекратилась музы́ка, Словно в сердце растаяла глыба»), я нашёл на асфальте бутон белой гвоздики и украсил им свою рубашку («Я поднял с тротуара гвоздику»). Когда я ждал автобус на остановке, меня внезапно спросила незнакомая девочка лет 10:

— Кому это цветочек?
— Себе.

(При этом интересно, что я машинально ответил «себе», а не, например, сходное по смыслу «никому». Потому что ответ «никому» вообще отрицает само отношение дарения/адресации, в то время как в «себе» утверждает совпадение отправителя и получателя).

А потом добавил:

— Могу подарить тебе. Мне не жалко, правда.
— Ты... (пауза)... романтик!

И приняла подарок. («Кто б ты ни был — прости и спасибо»).

Красота ситуации в том, что в ней красота-1 объекта (цветочка) резонирует с красотой-2 самого жеста (дарения). Но это два разных вида красоты: в первом случае красота бесполезности (можно более возвышенно сказать «целесообразность, не имеющая внешней цели»); во втором случае красота безвозмездности. При этом красота-3 — это само соответствие жеста объекту в их красоте. И красота-4 — это красота самой высвечивающей красоту ситуации интерпретации (тут намеренная амбивалентность генитивов). Расхоже мнение, что манипуляция аналитическим скальпелем заражает как-то заповедную зону «уже-и-так прекрасного» как интуиции, предсознания и так далее. Но тут сама интерпретация оказывается красивой. И не только благодаря её структурированности, языковой барочности, кажущейся гладкости. Всё это оказывается хрупким — хрупким перед дуновением возможной критики или рядом вопрошающих уточнений: почему безвозмездность мыслится как прекрасное? Является ли она эстетической категорией внутри экономической системы? Не является ли безвозмездность и бесполезность просто синонимами? (Скорее всего, нет; в крайнем случае безвозмездность как бесполезность для донора, но не акцептора). И эта хрупкость теории прекрасна в своём соответствии c хрупкостью цветка и кайротичности самой ситуации — некой чудесной и случайной встречи.

Стихотворение собралось воедино:

Но когда прекратилась музы́ка
— словно в сердце растаяла глыба, —
я поднял с тротуара гвоздику,
кто б ты ни был — прости и спасибо.

Коли мы телепортировались на птичьих крыльях в 2020 год в прошлом посте, то в том же году следует искать истоки одной подработки, коей я промышляю и по сей день — а именно позирование для художников. Чаще без, чем в одежде.

Обычно это даётся мне тяжело чисто физически (психологически зажатым в этом смысле я не являюсь), потому что мне свойственен переизбыток жестикуляции, а тут надо сохранять длительное статуарное положение. И я столь раскоординирован с собственным телом, что всё время выбираю какие-то максимально неудобные позы. Платон в диалоге «Тимей» называет тела орудиями времени. В феноменологии боли — судорогах, онемениях конечностей, желании почесаться — тело выступает минутной стрелкой, отсчитывающей мучительно растягивающееся время. Как-то после очередного позирования я записал в твиттере (автоцитирование твиттера как любимая жанровая форма): «Моё тело — скрипка боли». Пытка неудобной позой — один из «Пяти методов» допросов с пристрастием, апробированных в том числе американскими военнослужащими во время войны в Ираке. В романе Джека Лондона «Межзвёздный скиталец» герой подвергается экзекуциям, но он абстрагируется от боли и начинает вспоминать свои инкарнации. Я, к сожалению, не владею навыками регрессии прошлых жизней, поэтому для отвлечения обычно начинаю или читать про себя стихи, или шаг за шагом воспроизводить некий концептуальный путь (вчера это была, например, диалектика раба и господина).

Кстати, о диалектике. Вчера были наброски с темой ТКАНИ. Мы с ведущей Настей шутили, что надо сделать диалектические наброски:
Тезис: модель в одежде
Антитезис: нагая модель
Синтез: модель в полупрозрачной ткани.

В подобной манере в сказке «Умная дочь крестьянина» заглавная героиня, накинув рыболовную сеть, решила загадку короля, который повелел явиться ни нагой, ни одетой.

Забавен ещё такой момент, что несмотря на то, что выставляется напоказ обнажённое тело, всегда есть ширма, за которой модель может раздеться и переодеться в халат, чтобы по расписанию его скинуть, а потом обратно надеть. И хотя результат один и тот же — голое тело, — манифестируется это тело по-разному: сбрасывание одежды на глазах — это уже стриптиз.

Но ключевой момент — это распределение властных позиций и субъект-объектных ролей. Княгиня Бетси советует, мягко говоря, оказавшейся в затруднительном положении Карениной: «Видите ли, на одну и ту же вещь можно смотреть трагически и сделать из нее мученье, и смотреть просто и даже весело. Может быть, вы склонны смотреть на вещи слишком трагически».

Если мне свойственно коллапсирование в трагедию, где тебя расстреливают холодными профессиональными взглядами художники, а сам ты занимаешь традиционную пассивную позицию объекта, то один мой коллега наоборот увидел в этом апофеоз витальности: не только закалку для тела, но и активную субъектную позицию дирижирёра ансамбля художников посредством принятия различных поз.