3.
Но спустя полгода страшный червь начал точить моё сердце. Дома как-то отчётливо и остро чувствовалась неудовлетворённость жизнью, и поэтому я гасил тревогу дополнительными сменами в других магазинах (продолжаем автоцитирование твиттера, см. фото к посту ниже). И если вначале невыносимо было только дома, потом уже стало так и там, и на работе. В новогодние каникулы был самый ад: несколько сотрудников “заболело” и приходилось всех подменять, как многорукий Шива. И вот на n-ой смене (сбился со счёта) я что-то сделал с принтером и он перестал работать. Администратор (Михалыч, как мы его называли) сказал, что за ремонт у меня вычтут из зарплаты. И я расплакался от того, что приходится столько работать, а ухожу только в минус. К кассе подходит покупатель, я плача пробиваю товары и в слезах спрашиваю: “Пакет надо?”
В прочем, не плачьте надо мной: эта история кончилась хорошо, принтер починил техник за одну минуту, с меня ничего не вычли, а администратор сказал: “Ну, и стоило плакать?”
Тогда я написал стихотворение, которое начиналось так:
Труд — это что-то вроде смерти.
Труп — это нечто вроде кала.
И от меня ничего не осталось,
кроме жалости к себе и усталости
от себя
самого.
Устроился на работу я в апреле 2018, а уволился в апреле 19-го.
В последнюю мою смену зашла одна покупательница. И я сказал ей: "Завтра я увольняюсь, можно я вам подарю коробок конфет?" Я вручил ей итальянские сладости и обнял.
А потом взял билет на поезд в Санкт-Петербург, в котором никогда не был, и, не сказав никому ни слова — только в день отъезда паре друзей, — отправился на вокзал. Мама звонила весь день, я не брал трубку. В какой-то момент решился взять:
— Ты что, ушёл из дома?
— Да.
— Когда вернёшься?
— Не знаю, осенью.
— Это как понять?
— У меня через час поезд в Санкт-Петербург.
Мама заплакала.
Но спустя полгода страшный червь начал точить моё сердце. Дома как-то отчётливо и остро чувствовалась неудовлетворённость жизнью, и поэтому я гасил тревогу дополнительными сменами в других магазинах (продолжаем автоцитирование твиттера, см. фото к посту ниже). И если вначале невыносимо было только дома, потом уже стало так и там, и на работе. В новогодние каникулы был самый ад: несколько сотрудников “заболело” и приходилось всех подменять, как многорукий Шива. И вот на n-ой смене (сбился со счёта) я что-то сделал с принтером и он перестал работать. Администратор (Михалыч, как мы его называли) сказал, что за ремонт у меня вычтут из зарплаты. И я расплакался от того, что приходится столько работать, а ухожу только в минус. К кассе подходит покупатель, я плача пробиваю товары и в слезах спрашиваю: “Пакет надо?”
В прочем, не плачьте надо мной: эта история кончилась хорошо, принтер починил техник за одну минуту, с меня ничего не вычли, а администратор сказал: “Ну, и стоило плакать?”
Тогда я написал стихотворение, которое начиналось так:
Труд — это что-то вроде смерти.
Труп — это нечто вроде кала.
И от меня ничего не осталось,
кроме жалости к себе и усталости
от себя
самого.
Устроился на работу я в апреле 2018, а уволился в апреле 19-го.
В последнюю мою смену зашла одна покупательница. И я сказал ей: "Завтра я увольняюсь, можно я вам подарю коробок конфет?" Я вручил ей итальянские сладости и обнял.
— Ты что, ушёл из дома?
— Да.
— Когда вернёшься?
— Не знаю, осенью.
— Это как понять?
— У меня через час поезд в Санкт-Петербург.
Мама заплакала.
😢8❤6👏2💔2✍1😭1
В зависимости от того, что мы воспримем как базис, а что как надстройку (конечно же, локально и контекстуально), мы получим разные интерпретации таких профессиональных предпочтений.
В качестве ситуативного определения примем следующее: субъективация — это эстетизация психической конституции. Базис — это психическая реальность, а идеология тогда будет в классическом смысле надстройкой. Тогда выбор подобных занятостей — это или такой истерический ответ на собственную невписанность в привилегированное интеллектуальное сообщество, плевок в завсегдатаев “Бродячей собаки”, но вместе с тем и отморожу-себе-уши-маме-назло, или же гендерная компенсация нехватки собственной маскулинности, или что-нибудь ещё.
Но подрывает ли этот найденный “исток” “истинных” намерений высокие слова о смысле труда? В “Тимее” Платона тела названы инструментами времени. И труд как раз является таким опытом претерпевания времени. Симона Вейль знала это не понаслышке, всё время бросаясь в труд, к которому никогда не была готова: рабочей на заводе или крестьянкой на поля.
Её перформансы — это свидетельство о невозможности солидаризации с рабочим классом лишь на дискурсивном уровне вне практического измерения. Конечно же, это стремление всегда будет несколько игровым, но то же верно и в отношении всякого чужого опыта, априори непроницаемого для нас.
В повести Чехова “Моя жизнь” главный герой Мисаил, выходец из семьи городского архитектора, уходит работать маляром и становится чужим среди всех: прежнее общество его не принимает, рабочие его не понимают.
Или чеховская сестра Ирина. Выросшая в тепличных условиях генеральской семьи она фантазматически рисует образ полнокровной жизни в труде: “Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить… Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги.... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно!”
Устроившись же телеграфисткой, она понимает: нет, в труде не спасёмся.
“Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло”.
Именно тепличные условия и развили в ней эту гиперсензитивность, которую она мечтает отныне преодолеть, но не может.
Впрочем, я не того классового происхождения, чтобы выглядеть ряженым в рабочей робе…
В качестве ситуативного определения примем следующее: субъективация — это эстетизация психической конституции. Базис — это психическая реальность, а идеология тогда будет в классическом смысле надстройкой. Тогда выбор подобных занятостей — это или такой истерический ответ на собственную невписанность в привилегированное интеллектуальное сообщество, плевок в завсегдатаев “Бродячей собаки”, но вместе с тем и отморожу-себе-уши-маме-назло, или же гендерная компенсация нехватки собственной маскулинности, или что-нибудь ещё.
Но подрывает ли этот найденный “исток” “истинных” намерений высокие слова о смысле труда? В “Тимее” Платона тела названы инструментами времени. И труд как раз является таким опытом претерпевания времени. Симона Вейль знала это не понаслышке, всё время бросаясь в труд, к которому никогда не была готова: рабочей на заводе или крестьянкой на поля.
Её перформансы — это свидетельство о невозможности солидаризации с рабочим классом лишь на дискурсивном уровне вне практического измерения. Конечно же, это стремление всегда будет несколько игровым, но то же верно и в отношении всякого чужого опыта, априори непроницаемого для нас.
В повести Чехова “Моя жизнь” главный герой Мисаил, выходец из семьи городского архитектора, уходит работать маляром и становится чужим среди всех: прежнее общество его не принимает, рабочие его не понимают.
Или чеховская сестра Ирина. Выросшая в тепличных условиях генеральской семьи она фантазматически рисует образ полнокровной жизни в труде: “Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить… Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги.... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно!”
Устроившись же телеграфисткой, она понимает: нет, в труде не спасёмся.
“Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло”.
Именно тепличные условия и развили в ней эту гиперсензитивность, которую она мечтает отныне преодолеть, но не может.
Впрочем, я не того классового происхождения, чтобы выглядеть ряженым в рабочей робе…
❤2👍2🔥1🗿1
Простите, но сейчас будет ОДИННАДЦАТЬ постов подряд (пускай и недлинных). Если кто-то и отважится это читать, то лучше в пронумерованном хронологическом порядке 🚯
❤8
1.
Все сроки протухли: поезд с 31 августом, последним днём лета, ускользнул от меня. Осторожно, двери закрываются.
В девятом классе я вышел гулять из дома весной, 31 мая, а вернулся уже за полночь — летом, 1 июня. Похоже на то, как в детстве отец фотографировал меня у памятника-границе между Европой и Азией: одной ногой здесь, а другой — в могиле.
31 октября считается днём памяти душ усопших. Но не подойдёт ли мёртвым куда больше завтрашний день — несуществующее 31 сентября?
Если вы вобьёте в гугл имя “Никита Демидов”, то вы узнаете, что это основатель Нижнетагильского металлургического завода. Вы можете сколь угодно листать страницы поисковика и даже добавить к запросу уточняющее слово “Баранчинский”, но всё будете возвращаться к этой исторической персоналии (ведь и вышеупомянутый посёлок основал тоже он). Того же, о ком я хочу рассказать, нигде не найти.
Расскажу о странном человеке. Расскажу о человеке, похожем на плывущее по ветру облако в пустом ночном небе. Облако появилось во тьме, мгновение, другое — а оно уже изменилось, но эти изменения можно увидеть только если пристально вглядываться. Это должно быть то же самое облако, но кто поймёт, какой оно формы...
О таком вот человеке я расскажу…
Все сроки протухли: поезд с 31 августом, последним днём лета, ускользнул от меня. Осторожно, двери закрываются.
В девятом классе я вышел гулять из дома весной, 31 мая, а вернулся уже за полночь — летом, 1 июня. Похоже на то, как в детстве отец фотографировал меня у памятника-границе между Европой и Азией: одной ногой здесь, а другой — в могиле.
31 октября считается днём памяти душ усопших. Но не подойдёт ли мёртвым куда больше завтрашний день — несуществующее 31 сентября?
Если вы вобьёте в гугл имя “Никита Демидов”, то вы узнаете, что это основатель Нижнетагильского металлургического завода. Вы можете сколь угодно листать страницы поисковика и даже добавить к запросу уточняющее слово “Баранчинский”, но всё будете возвращаться к этой исторической персоналии (ведь и вышеупомянутый посёлок основал тоже он). Того же, о ком я хочу рассказать, нигде не найти.
Расскажу о странном человеке. Расскажу о человеке, похожем на плывущее по ветру облако в пустом ночном небе. Облако появилось во тьме, мгновение, другое — а оно уже изменилось, но эти изменения можно увидеть только если пристально вглядываться. Это должно быть то же самое облако, но кто поймёт, какой оно формы...
О таком вот человеке я расскажу…
💔9❤2
2.
Впервые я себя осознал как себя самого, а не кого-то другого, ещё в дошкольном возрасте, когда мы с бабушкой смотрели телевизор. Девочка скакала на лошади, лошадь не смогла перескочить через барьер и девочка упала, смертельно поранившись. Именно тогда я понял, что я не часть чьего-то сна, не персонаж компьютерной игры, что я — это я, и что эта девочка умерла, и что я умру, и бабушка тоже (к слову, уже). И вот это осознание полной ответственности за своё существование оказалось куда страшнее мысли о собственной конечности. Хотя когда я проезжал кладбище на машине с отцом по дороге из Тагила в Пермь, всегда закрывал глаза, чтобы не смотреть на могилы.
Лишь годы спустя я узнал, что этот фильм — "Унесённые ветром".
Также отчётливо я помню первое в жизни эротическое переживание. Причём мне сложно объяснить, почему я считаю его именно эротическим, потому что не было никакого очевидного и вульгарного маркера вроде эрекции, чтобы построить серию эквиваленций: эрекция-сексуальное-эротическое. Но ретроспективно я понимаю эротичность увиденной сцены.
Нео допрашивает агент Смит. И в какой-то момент у Нео исчезает рот, затягиваясь кожей. Агенты Матрицы поваливают Нео на стол и растёгивают его белую офисную рубашку. В пупок Нео залезает какой-то робот-насекомое.
Всё очевидно: насилие, обнажение торса, проникновение фаллического объекта в телесную ямку.
Впервые я себя осознал как себя самого, а не кого-то другого, ещё в дошкольном возрасте, когда мы с бабушкой смотрели телевизор. Девочка скакала на лошади, лошадь не смогла перескочить через барьер и девочка упала, смертельно поранившись. Именно тогда я понял, что я не часть чьего-то сна, не персонаж компьютерной игры, что я — это я, и что эта девочка умерла, и что я умру, и бабушка тоже (к слову, уже). И вот это осознание полной ответственности за своё существование оказалось куда страшнее мысли о собственной конечности. Хотя когда я проезжал кладбище на машине с отцом по дороге из Тагила в Пермь, всегда закрывал глаза, чтобы не смотреть на могилы.
Лишь годы спустя я узнал, что этот фильм — "Унесённые ветром".
Также отчётливо я помню первое в жизни эротическое переживание. Причём мне сложно объяснить, почему я считаю его именно эротическим, потому что не было никакого очевидного и вульгарного маркера вроде эрекции, чтобы построить серию эквиваленций: эрекция-сексуальное-эротическое. Но ретроспективно я понимаю эротичность увиденной сцены.
Нео допрашивает агент Смит. И в какой-то момент у Нео исчезает рот, затягиваясь кожей. Агенты Матрицы поваливают Нео на стол и растёгивают его белую офисную рубашку. В пупок Нео залезает какой-то робот-насекомое.
Всё очевидно: насилие, обнажение торса, проникновение фаллического объекта в телесную ямку.
💔7❤2🔥2
3.
Как-то автоматически я делю собственную жизнь на до 2016 и после 2016. Если угодно — до школы и после школы.
Чаще всего мне снятся четыре темы, которые могут быть разбиты на пары: условно репрессивные и условно эмансипаторные:
• школа;
• работа в "Красном & Белом";
• путешествия;
• фриганство.
Я думал, что онейрическая фиксация на школе связана с тем, что я так и не получил "настоящего" высшего образования. И когда поступил в "ДК Розы" на какое-то время, действительно, пропали из моей жизни сны о школе. Но вытесненное всегда возвращается в маске призраков.
Да-да, идеологический аппарат, Фуко, Диккенс — это всё понятно. Но именно когда школа закончилась, она стала для меня счастьем.
В школе было классно,
в школе было супер.
После школы я,
Словно умер
Как-то автоматически я делю собственную жизнь на до 2016 и после 2016. Если угодно — до школы и после школы.
Чаще всего мне снятся четыре темы, которые могут быть разбиты на пары: условно репрессивные и условно эмансипаторные:
• школа;
• работа в "Красном & Белом";
• путешествия;
• фриганство.
Я думал, что онейрическая фиксация на школе связана с тем, что я так и не получил "настоящего" высшего образования. И когда поступил в "ДК Розы" на какое-то время, действительно, пропали из моей жизни сны о школе. Но вытесненное всегда возвращается в маске призраков.
Да-да, идеологический аппарат, Фуко, Диккенс — это всё понятно. Но именно когда школа закончилась, она стала для меня счастьем.
В школе было классно,
в школе было супер.
После школы я,
Словно умер
💔7❤2🔥2
4.
Я был на похоронах лишь дважды.
Впервые 13 февраля 2016 года.
Знакомый, Женя Кунгуров. Вместе играли во Что? Где? Когда? Повесился. "Я вас всех люблю. Вы же отпускаете меня в любую точку земного шара? Считайте, что я уехал".
Почему-то запомнилось, что поминки в столовой были вегетарианскими: так посоветовал батюшка. Я плакал, а какая-то проворная старушка собирала себе пирожки в пакетик.
Мама Жени рассказала, что в детстве Женя предложил ей: мол, давай, когда я вырасту, поменяемся ролями и я стану заботиться о тебе, как о дочери. А потом опять стану твоим сыном. А потом ещё раз наоборот.
И мама Жени с удивлением вспомнила, что то же самое она в детстве предложила своей маме. И та честно ответила, что так не бывает, что впереди только космический холод смерти — всепоглощающая чёрная дыра. И как же юркнуть в узкую щель между двумя необходимостями — не солги и не рань? "Понимаешь, не получится: ты будешь взрослым, а я стану старенькой, а потом умру". Женя не заплакал; просто сказал: "Тогда я умру к тебе".
По мотивам этого грустного анекдота я когда-то написал стихотворение. Не могу отойти на пару шагов, чтобы разглядеть, хорошее оно или плохое. Разве что отмечу два факта:
1) я много работал над ним: композиция, ритм, образы, концепция, интертекст;
2) сейчас я бы никогда уже не написал настолько сентиментальное, пафосное и мистическое стихотворение.
Вот оно:
Я был на похоронах лишь дважды.
Впервые 13 февраля 2016 года.
Знакомый, Женя Кунгуров. Вместе играли во Что? Где? Когда? Повесился. "Я вас всех люблю. Вы же отпускаете меня в любую точку земного шара? Считайте, что я уехал".
Почему-то запомнилось, что поминки в столовой были вегетарианскими: так посоветовал батюшка. Я плакал, а какая-то проворная старушка собирала себе пирожки в пакетик.
Мама Жени рассказала, что в детстве Женя предложил ей: мол, давай, когда я вырасту, поменяемся ролями и я стану заботиться о тебе, как о дочери. А потом опять стану твоим сыном. А потом ещё раз наоборот.
И мама Жени с удивлением вспомнила, что то же самое она в детстве предложила своей маме. И та честно ответила, что так не бывает, что впереди только космический холод смерти — всепоглощающая чёрная дыра. И как же юркнуть в узкую щель между двумя необходимостями — не солги и не рань? "Понимаешь, не получится: ты будешь взрослым, а я стану старенькой, а потом умру". Женя не заплакал; просто сказал: "Тогда я умру к тебе".
По мотивам этого грустного анекдота я когда-то написал стихотворение. Не могу отойти на пару шагов, чтобы разглядеть, хорошее оно или плохое. Разве что отмечу два факта:
1) я много работал над ним: композиция, ритм, образы, концепция, интертекст;
2) сейчас я бы никогда уже не написал настолько сентиментальное, пафосное и мистическое стихотворение.
Вот оно:
💔6🕊2🔥1
5.
Какой прекрасный круг порока —
вот неразрывная порука!
Нас слишком мало, Бога много,
и с ним мучительна разлука.
Живот мой тёпл, лоб твой хладен,
и мир велик, как материк.
На небе курят дружно ладан
и Бог с престола материт:
чтоб всё мы сдали,
чтоб все мы стали.
И конечно, будет нас он бить,
чтоб мы могли хоть кем-то быть.
Сын говорит матери:
Давай, когда чуть-чуть я подрасту,
перетасуем карты: туз
пусть будет бит шестёркой.
Я буду нам готовить пшёнку,
стелить на стол в цветок клеёнку,
тебе, как дочери, менять пелёнки.
А потом вновь стану маленьким, как вот
этот образ на стене.
А потом наоборот!
А потом наоборот!
Мать говорит сыну:
Прости, родной, но так нельзя:
хочу солгать — да выдадут глаза.
Не повернуть колёса вспять,
не лечь врачу с больным в кровать,
и остаётся бесконечно умирать…
Ты станешь статен, а мой согнётся и сломается хребет…
— Тогда я, мамочка,
умру к тебе,
умру к тебе.
Ни от себя и ни к себе — да все мы
клочок недописанной поэмы
никем не читанным поэтом.
Пускай не этим телом и не этим летом,
но всё на кру́ги своя станет:
я сам спрошу — и сам отвечу.
Нас ходом устрашает маятник:
часть будет целым; миг, что вечность.
Над небом ярко рдели буби,
под небом властвовали маги.
И шепчут чаду мамы губы
над лучшей люлькой — саркофагом.
Какой прекрасный круг порока —
вот неразрывная порука!
Нас слишком мало, Бога много,
и с ним мучительна разлука.
Живот мой тёпл, лоб твой хладен,
и мир велик, как материк.
На небе курят дружно ладан
и Бог с престола материт:
чтоб всё мы сдали,
чтоб все мы стали.
И конечно, будет нас он бить,
чтоб мы могли хоть кем-то быть.
Сын говорит матери:
Давай, когда чуть-чуть я подрасту,
перетасуем карты: туз
пусть будет бит шестёркой.
Я буду нам готовить пшёнку,
стелить на стол в цветок клеёнку,
тебе, как дочери, менять пелёнки.
А потом вновь стану маленьким, как вот
этот образ на стене.
А потом наоборот!
А потом наоборот!
Мать говорит сыну:
Прости, родной, но так нельзя:
хочу солгать — да выдадут глаза.
Не повернуть колёса вспять,
не лечь врачу с больным в кровать,
и остаётся бесконечно умирать…
Ты станешь статен, а мой согнётся и сломается хребет…
— Тогда я, мамочка,
умру к тебе,
умру к тебе.
Ни от себя и ни к себе — да все мы
клочок недописанной поэмы
никем не читанным поэтом.
Пускай не этим телом и не этим летом,
но всё на кру́ги своя станет:
я сам спрошу — и сам отвечу.
Нас ходом устрашает маятник:
часть будет целым; миг, что вечность.
Над небом ярко рдели буби,
под небом властвовали маги.
И шепчут чаду мамы губы
над лучшей люлькой — саркофагом.
💔12❤3
6.
Друг Жени тоже посвятил ему стихотворение:
Я заметил, что сколько ни пью,
Все равно выхожу из запоя,
Я заметил, что нас было двое,
Я ещё постою на краю
А. Еременко
Моему другу, навсегда молодому поручику Кунгурову, с благодарностью и любовью, с просьбой простить дурной слог и слишком длинное имя для стишка.
Камень из-под ноги срывается вниз,
Что-то было такое, или мне показалось?
Сколько жили и сколько осталось.
Ты уходишь, мой милый Улисс.
По привычке я строчки краду:
"Придушить всю поэзию разом".
Столько жизни вокруг, только глазу
Не увидеть её красоту.
Милый друг, мы гуляли по краю,
По холодным и мертвым снегам,
Я тебя никому не отдам -
Только Богу, и слезы стираю...
Что осталось нам, полуживым?
Столько жизни вокруг, столько боли.
"Провожающих только двое".
Ты иди, мы ещё постоим.
А.Г.
Друг Жени тоже посвятил ему стихотворение:
Я заметил, что сколько ни пью,
Все равно выхожу из запоя,
Я заметил, что нас было двое,
Я ещё постою на краю
А. Еременко
Моему другу, навсегда молодому поручику Кунгурову, с благодарностью и любовью, с просьбой простить дурной слог и слишком длинное имя для стишка.
Камень из-под ноги срывается вниз,
Что-то было такое, или мне показалось?
Сколько жили и сколько осталось.
Ты уходишь, мой милый Улисс.
По привычке я строчки краду:
"Придушить всю поэзию разом".
Столько жизни вокруг, только глазу
Не увидеть её красоту.
Милый друг, мы гуляли по краю,
По холодным и мертвым снегам,
Я тебя никому не отдам -
Только Богу, и слезы стираю...
Что осталось нам, полуживым?
Столько жизни вокруг, столько боли.
"Провожающих только двое".
Ты иди, мы ещё постоим.
А.Г.
💔7❤2🔥2
7.
Через пару дней после похорон я поехал на празднование совершеннолетия моей подруги Оли.
На вокзале в Тагиле собралась групка друзей Оли, чтобы всем вместе организованно поехать на квартиру. Среди лиц было одно в белой медицинской маске.
В маршрутке играла тема из "Бандитского Петербурга":
Там для меня горит очаг,
Как вечный знак
Забытых истин.
Мне до него последний шаг,
И этот шаг
Длиннее жизни
Это была великая попойка. В то время алкоголь был средством инициации и социализации, необходимым элементом взросления. И я спрашиваю именинницу, что это за таинственный молодой человек в маске стоит в углу.
"Подойди познакомься".
Я, расхрабрённый конской дозой этила, подошёл и спросил его:
— Привет, знаешь, как меня зовут?
— Привет, нет.
— Я тоже не знаю, как тебя зовут. Давай целоваться.
Через пару дней после похорон я поехал на празднование совершеннолетия моей подруги Оли.
На вокзале в Тагиле собралась групка друзей Оли, чтобы всем вместе организованно поехать на квартиру. Среди лиц было одно в белой медицинской маске.
В маршрутке играла тема из "Бандитского Петербурга":
Там для меня горит очаг,
Как вечный знак
Забытых истин.
Мне до него последний шаг,
И этот шаг
Длиннее жизни
Это была великая попойка. В то время алкоголь был средством инициации и социализации, необходимым элементом взросления. И я спрашиваю именинницу, что это за таинственный молодой человек в маске стоит в углу.
"Подойди познакомься".
Я, расхрабрённый конской дозой этила, подошёл и спросил его:
— Привет, знаешь, как меня зовут?
— Привет, нет.
— Я тоже не знаю, как тебя зовут. Давай целоваться.
💔9❤2🔥2
8.
Все, наверное, уже поняли, как его звали?
После этого мы начали общаться. Во ВКонтакте мы обменивались друг с другом огромными сообщениями. И я позвал его на следующей неделе к себе в гости.
Мы купили палёную водку в пятилитровой баклажке для водомата и шли по тёмному Нижнему Тагилу. Я просто так ляпнул: "Ты знаешь про массовое захоронение секс-рабынь под Нижним Тагилом?”
Никита удивился моему вопросу, потому что его сестра, Люба, в 17 лет оказалась одной из сексуальных заложниц в банде Чудинова.
(Ничей секрет я не выдаю: Люба довольно откровенно рассказывает о пережитом кошмаре в одном из выпусков “Криминальной России”).
Вечная печать несчастья была проставлена на семью Никиты. Мать отказалась от детей, и бремя воспитания младшего брата легло на четырнадцатилетнюю Любу.
У них сгорел их дом в Баранчинском и вчетвером (Никита, Люба и её двое детей) они теснились в бане.
У Никиты были ярко выражены суицидальные наклонности. Все его руки были в рельефе из шрамов от порезов; не кошачьих царапок, а очень глубоких следов лезвия. Он обладал умом и явно задыхался в маленьком родном посёлке.
Мы пришли ко мне и сидели при свечах. Не потому, что я был такой пошловатый романтик, а потому что за долги по коммуналке в квартире отключили электричество.
Никита признался в симпатии, только не ко мне, а к познакомившей нас Оле. А до этого Оля призналась мне в симпатии к Никите.
Дано: a, b, c.
Необходимо: провести прямую между a и c через b.
Решение: вместо активного препятствования или же пассивного недеяния я решил активно поспособствовать назревающей химической реакции. И подсказал Никите, что ему не нужно бояться сказать о своих чувствах Оле.
Он написал ей: "Привет, Саша сказал мне написать тебе, что ты мне нравишься".
Все, наверное, уже поняли, как его звали?
После этого мы начали общаться. Во ВКонтакте мы обменивались друг с другом огромными сообщениями. И я позвал его на следующей неделе к себе в гости.
Мы купили палёную водку в пятилитровой баклажке для водомата и шли по тёмному Нижнему Тагилу. Я просто так ляпнул: "Ты знаешь про массовое захоронение секс-рабынь под Нижним Тагилом?”
Никита удивился моему вопросу, потому что его сестра, Люба, в 17 лет оказалась одной из сексуальных заложниц в банде Чудинова.
(Ничей секрет я не выдаю: Люба довольно откровенно рассказывает о пережитом кошмаре в одном из выпусков “Криминальной России”).
Вечная печать несчастья была проставлена на семью Никиты. Мать отказалась от детей, и бремя воспитания младшего брата легло на четырнадцатилетнюю Любу.
У них сгорел их дом в Баранчинском и вчетвером (Никита, Люба и её двое детей) они теснились в бане.
У Никиты были ярко выражены суицидальные наклонности. Все его руки были в рельефе из шрамов от порезов; не кошачьих царапок, а очень глубоких следов лезвия. Он обладал умом и явно задыхался в маленьком родном посёлке.
Мы пришли ко мне и сидели при свечах. Не потому, что я был такой пошловатый романтик, а потому что за долги по коммуналке в квартире отключили электричество.
Никита признался в симпатии, только не ко мне, а к познакомившей нас Оле. А до этого Оля призналась мне в симпатии к Никите.
Дано: a, b, c.
Необходимо: провести прямую между a и c через b.
Решение: вместо активного препятствования или же пассивного недеяния я решил активно поспособствовать назревающей химической реакции. И подсказал Никите, что ему не нужно бояться сказать о своих чувствах Оле.
Он написал ей: "Привет, Саша сказал мне написать тебе, что ты мне нравишься".
💔10❤3👍2😢2🔥1
9.
Мой романтический фантазм сконструирован так, что я могу вступать в либидинальные связи только при тернарной структуре. Адюльтер, ménage à trois, недостижимые романтические объекты, отверженность — вот мои основные эротические конфигурации.
И в такой тройной связи мы и просуществовали, где все всё знали, все всё понимали, но как будто не видели проблемы. А может, никакой проблемы и не было.
Как-то мы гуляли с Никитой по Тагилу, раззадоренные алкоголем. И увидели Новоапостольскую церковь. Нам стало интересно и мы зашли внутрь. Там было чисто, как в чистилище. Из зала ангельски доносился орган. Вход в небесную обитель сторожил не ключник Пётр и не шестикрылый серафим с пылающим мечом, а всего лишь человек, из праха земного и смертной плоти, в чёрном смокинге и белой рубашке. Немым жестом он пригласил зайти внутрь и спастись. Но что-то нас остановило. Мы вышли.
Долго эти отношения не продлились, в какой-то момент Никита прервал общение с нами обоими. Просто обрубил. Это был апрель.
А потом под конец августа Никита как-то внезапно приехал ко мне в гости. Мы мило посидели втроём. Никита признавался, как сильно хочет увидеть море. И почему-то привёз мне несколько полиэтиленовых мешочков с дешёвыми крупами.
Он остался у меня ночевать. Утром мы попрощались, я пошёл на работу в кафе, а он поехал на вокзал.
Мой романтический фантазм сконструирован так, что я могу вступать в либидинальные связи только при тернарной структуре. Адюльтер, ménage à trois, недостижимые романтические объекты, отверженность — вот мои основные эротические конфигурации.
И в такой тройной связи мы и просуществовали, где все всё знали, все всё понимали, но как будто не видели проблемы. А может, никакой проблемы и не было.
Как-то мы гуляли с Никитой по Тагилу, раззадоренные алкоголем. И увидели Новоапостольскую церковь. Нам стало интересно и мы зашли внутрь. Там было чисто, как в чистилище. Из зала ангельски доносился орган. Вход в небесную обитель сторожил не ключник Пётр и не шестикрылый серафим с пылающим мечом, а всего лишь человек, из праха земного и смертной плоти, в чёрном смокинге и белой рубашке. Немым жестом он пригласил зайти внутрь и спастись. Но что-то нас остановило. Мы вышли.
Долго эти отношения не продлились, в какой-то момент Никита прервал общение с нами обоими. Просто обрубил. Это был апрель.
А потом под конец августа Никита как-то внезапно приехал ко мне в гости. Мы мило посидели втроём. Никита признавался, как сильно хочет увидеть море. И почему-то привёз мне несколько полиэтиленовых мешочков с дешёвыми крупами.
Он остался у меня ночевать. Утром мы попрощались, я пошёл на работу в кафе, а он поехал на вокзал.
💔7❤3👍1🔥1
10.
11 сентября я переночевал у подруги Юли Ливановой в Екатеринбурге. Завтра у меня должен был начаться первый день учёбы на журфаке. Мы перебирали Юлин гардероб в поисках наряда для меня. Она достаёт из закромов розовые штаны и говорит: “Почему бы сегодня не устроить день розового цвета?” А потом внезапно осеклась: вспомнила, какая дата.
Я пошёл на встречу с подругой в индийскую вегетарианскую столовую “Рада”. Вдруг приходит сообщение от Оли: "Он умер".
Оля всегда писала с точками, но только сейчас такая пунктуация выглядела уместно.
Я вышел на улицу и расплакался.
(Может сложиться впечатление по моим постам, что я постоянно плачу, но это привычка, похороненная в прошлом. На самом деле, мне стоит больших усилий заплакать и я даже не помню, когда это делал в последний раз).
Никита поехал с одной едва знакомой девочкой в лес, чтобы там покончить с собой смертельной дозой фенобарбитала. Уже на пути в лес он заявил ей: "Я не хочу умирать". Она ответила: "Обратной дороги нет".
Только горько-иронически вышло так, что дозы ей не хватило, а ему с его субтильной телесной конституцией — с головой.
Он развязал и выпил водки,
он на хер из дому ушел,
он захотел увидеть море,
но до вокзала не дошел.
Он захотел уехать к морю,
оно — страдания предел.
На кресте стоит дата в 31 августа — последний день лета. Последняя запись на стенке одного из его многочисленных фейков: "Ось, вокруг которой вращается мир — это моя залупа".
Хоронили в закрытом гробу красного цвета. Закрытом, потому что пока труп лежал в лесу, уже успели полакомиться плотью зверьё и беспозвоночные. Никита ненавидел красный цвет.
Когда могильную яму засыпали землёй, я бросил туда медицинскую маску, которую постоянно носил Никита, чтобы скрыть лицо, до того, как это стало мейнстримом.
Конечно же, мы с Олей были совсем детьми, которым несвоевременно пришлось повзрослеть. На фоне скорби у нас включалось конспирологическое мышление: а вдруг это не он, вдруг он просто пропал, вдруг это всё мистификация.
В фильме “Доказательство” главный герой, недолюбленный в детстве незрячий человек, мнительно узнавал у кладбищенского сторожа, могли ли закопать в могилу его матери пустой гроб.
Нам с Олей в руки попали пароли Никиты от его аккаунтов, и мы начали складывать по кусочкам переписки его жизнь. Но мы всё ещё ничего не понимаем.
Бог умер, и Его разлагающееся тело стало основой проявленного мира. Это событие оказалось стержневым для всей моей жизни, оно и стало моей жизнью, но принесло себя в жертву в качестве именно что события — чего-то сингулярного и действительно произошедшего. Поэтому спустя толщу годов и могильной земли я уже ничего не чувствую. И лишь в самые исключительные моменты я переживаю грусть за и, может, жалость к. А случается это столь же редко, сколько и обжигающее ясностью чувство одиночества собственной самости, которое я пережил в детстве, когда смотрел с бабушкой "Унесённых ветром".
Я пошёл на встречу с подругой в индийскую вегетарианскую столовую “Рада”. Вдруг приходит сообщение от Оли: "Он умер".
Оля всегда писала с точками, но только сейчас такая пунктуация выглядела уместно.
Я вышел на улицу и расплакался.
(Может сложиться впечатление по моим постам, что я постоянно плачу, но это привычка, похороненная в прошлом. На самом деле, мне стоит больших усилий заплакать и я даже не помню, когда это делал в последний раз).
Никита поехал с одной едва знакомой девочкой в лес, чтобы там покончить с собой смертельной дозой фенобарбитала. Уже на пути в лес он заявил ей: "Я не хочу умирать". Она ответила: "Обратной дороги нет".
Только горько-иронически вышло так, что дозы ей не хватило, а ему с его субтильной телесной конституцией — с головой.
Он развязал и выпил водки,
он на хер из дому ушел,
он захотел увидеть море,
но до вокзала не дошел.
Он захотел уехать к морю,
оно — страдания предел.
На кресте стоит дата в 31 августа — последний день лета. Последняя запись на стенке одного из его многочисленных фейков: "Ось, вокруг которой вращается мир — это моя залупа".
Хоронили в закрытом гробу красного цвета. Закрытом, потому что пока труп лежал в лесу, уже успели полакомиться плотью зверьё и беспозвоночные. Никита ненавидел красный цвет.
Когда могильную яму засыпали землёй, я бросил туда медицинскую маску, которую постоянно носил Никита, чтобы скрыть лицо, до того, как это стало мейнстримом.
Конечно же, мы с Олей были совсем детьми, которым несвоевременно пришлось повзрослеть. На фоне скорби у нас включалось конспирологическое мышление: а вдруг это не он, вдруг он просто пропал, вдруг это всё мистификация.
В фильме “Доказательство” главный герой, недолюбленный в детстве незрячий человек, мнительно узнавал у кладбищенского сторожа, могли ли закопать в могилу его матери пустой гроб.
Нам с Олей в руки попали пароли Никиты от его аккаунтов, и мы начали складывать по кусочкам переписки его жизнь. Но мы всё ещё ничего не понимаем.
Бог умер, и Его разлагающееся тело стало основой проявленного мира. Это событие оказалось стержневым для всей моей жизни, оно и стало моей жизнью, но принесло себя в жертву в качестве именно что события — чего-то сингулярного и действительно произошедшего. Поэтому спустя толщу годов и могильной земли я уже ничего не чувствую. И лишь в самые исключительные моменты я переживаю грусть за и, может, жалость к. А случается это столь же редко, сколько и обжигающее ясностью чувство одиночества собственной самости, которое я пережил в детстве, когда смотрел с бабушкой "Унесённых ветром".
💔15❤2🔥2
Post finitum pinned «Простите, но сейчас будет ОДИННАДЦАТЬ постов подряд (пускай и недлинных). Если кто-то и отважится это читать, то лучше в пронумерованном хронологическом порядке 🚯»
Новые Папины дочки и старые ценности Российской Федерации
Ныне моя жизнь приобрела (корректнее говорить, конечно, о потере, а не о приобретении…) полную остановку нарративности как аффектирующего двигателя концептуальной работы. Сейчас я не занимаюсь абсолютно ничем, кроме как инертного просмотра фильмов. В письме остаётся или фиксировать настоящее в его ненарративном аспекте (внутренний театр сознания), или же баять (байтить ) о собственном историческом прошлом (О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас!) Налево пойдёшь — коня (подписчиков ) потеряешь, направо пойдёшь — жизнь потеряешь (о вреде и вреде истории для человеческой жизни)...
В метафизике присутствия привилегированной опорой по производству настоящего (подлинного) является настоящее (текущее). В качестве дани минувшему величию этой судьбы бытия поставлю всё-таки на собственное настоящее, каким бы мелкотравчатым оно не казалось по сравнению с исполинами былой славы. А это значит, что писать и не о чем, кроме как о кино [ɐ kʲɪˈno — (a)cinéma].
В среднем я смотрю три фильма в день (ссылка на кинопоиск, кстати) и давеча ежедневно ходил в кинотеатр, пока ещё оставалось топливо для вылазок из дома. Среди просмотренного массива в том числе попадаются на стол и такие продукты как воскрешение “Папиных дочек”.
В интернет-баталиях принято поносить этот сериал. Но всеобщее негодование — это справедливая мзда (наказание и награда — Head and Shoulders, 2 в 1) за беззаконную попытку вернуть фантазм детства/юности/отрочества/молодости/былой свежести. Скажем ницшеански: эта попытка — слабость. Слабость не оседлать нарративную завершённость произведения и поддаться искушению парадоксального желания: вернуть то же самое, но иначе. Это буквально парадокс, ибо:
а) вернуть то же, но иначе строго логически нельзя;
б) но даже если этот невозможный акт совершён, то тут обнажается уже парадокс реакции: ты хотел то, что не хотел (ты не хотел то, что хотел).
Вот тоже предательство совершает режиссёр Николай Досталь. Мне нравится интерпретация Полины Музыки его перестроечной трагикомедии "Облако-рай" как агамбеновского жеста, на который поставлена вся жизнь жестикулирующего. Шалопут Коля, неприкаянно шастающий от соседа к соседу с докучанием бессмысленной болтовнёй, по глупости ляпнул, якобы уезжает на Дальний Восток. Кнопка нажата — слух быстро распространяется, и запущенная невинной ложью карнавальная машинерия про́водов Коли пробуждает весь город от провинциального замшелого сна. Финал фильма открытый, и, кажется, эту неопределённость развязки не выдержал даже сам режиссёр. Верность жесту профукана: спустя 15 лет Досталь снимает продолжение “Коля — перекати поле”. Сиквел строится на том же сценарном трюке, что и первая часть. Разве что ставка во лжи стала ещё выше; жест — шире. Конец идентичен оригиналу. Спойлер без спойлера.
Вот и новые "Папины дочки" — это очередная виньетка проклятия семьи Васнецовых (в новом поколении — Васильевых), где теперь от Веника уходит экс-готесса Даша, оставив на его попечительстве четырёх дочурок, таких же карикатурных, как и их тёти: типичный подросток, деляга, ботаничка и просто маленькая девочка. Наслаждение зрителя (подчас в маске разочарования) преимущественно зиждется на узнавании прежних героев, появляющихся в кадре сквозь толщу лет.
Но так ли плохи “Папины Дочки. Новые”? И могут ли они существовать вне сравнения со своими предшественницами?
Ныне моя жизнь приобрела (корректнее говорить, конечно, о потере, а не о приобретении…) полную остановку нарративности как аффектирующего двигателя концептуальной работы. Сейчас я не занимаюсь абсолютно ничем, кроме как инертного просмотра фильмов. В письме остаётся или фиксировать настоящее в его ненарративном аспекте (внутренний театр сознания), или же баять (
В метафизике присутствия привилегированной опорой по производству настоящего (подлинного) является настоящее (текущее). В качестве дани минувшему величию этой судьбы бытия поставлю всё-таки на собственное настоящее, каким бы мелкотравчатым оно не казалось по сравнению с исполинами былой славы. А это значит, что писать и не о чем, кроме как о кино [ɐ kʲɪˈno — (a)cinéma].
В среднем я смотрю три фильма в день (ссылка на кинопоиск, кстати) и давеча ежедневно ходил в кинотеатр, пока ещё оставалось топливо для вылазок из дома. Среди просмотренного массива в том числе попадаются на стол и такие продукты как воскрешение “Папиных дочек”.
В интернет-баталиях принято поносить этот сериал. Но всеобщее негодование — это справедливая мзда (наказание и награда — Head and Shoulders, 2 в 1) за беззаконную попытку вернуть фантазм детства/юности/отрочества/молодости/былой свежести. Скажем ницшеански: эта попытка — слабость. Слабость не оседлать нарративную завершённость произведения и поддаться искушению парадоксального желания: вернуть то же самое, но иначе. Это буквально парадокс, ибо:
а) вернуть то же, но иначе строго логически нельзя;
б) но даже если этот невозможный акт совершён, то тут обнажается уже парадокс реакции: ты хотел то, что не хотел (ты не хотел то, что хотел).
Вот тоже предательство совершает режиссёр Николай Досталь. Мне нравится интерпретация Полины Музыки его перестроечной трагикомедии "Облако-рай" как агамбеновского жеста, на который поставлена вся жизнь жестикулирующего. Шалопут Коля, неприкаянно шастающий от соседа к соседу с докучанием бессмысленной болтовнёй, по глупости ляпнул, якобы уезжает на Дальний Восток. Кнопка нажата — слух быстро распространяется, и запущенная невинной ложью карнавальная машинерия про́водов Коли пробуждает весь город от провинциального замшелого сна. Финал фильма открытый, и, кажется, эту неопределённость развязки не выдержал даже сам режиссёр. Верность жесту профукана: спустя 15 лет Досталь снимает продолжение “Коля — перекати поле”. Сиквел строится на том же сценарном трюке, что и первая часть. Разве что ставка во лжи стала ещё выше; жест — шире. Конец идентичен оригиналу. Спойлер без спойлера.
Вот и новые "Папины дочки" — это очередная виньетка проклятия семьи Васнецовых (в новом поколении — Васильевых), где теперь от Веника уходит экс-готесса Даша, оставив на его попечительстве четырёх дочурок, таких же карикатурных, как и их тёти: типичный подросток, деляга, ботаничка и просто маленькая девочка. Наслаждение зрителя (подчас в маске разочарования) преимущественно зиждется на узнавании прежних героев, появляющихся в кадре сквозь толщу лет.
Но так ли плохи “Папины Дочки. Новые”? И могут ли они существовать вне сравнения со своими предшественницами?
🔥6❤1👍1😍1🤨1