котик показал коготочки 😾

Ответить "Ничем" на вопрос "Чем ты занимаешься?" аналогично ответу влюблённого, которого спрашивает его пассия "О чём ты думаешь?" — "Ни о чём". Это не кокетство, не попытка увильнуть от ответа и тем более не пощёчина на запрещённую попытку спрашивать о том, о чём говорить невозможно. В том-то и дело, что это самый честный ответ. Но надо тогда определиться: что же мы говорим, когда говорим "Ничто"? Епископ Беркли, например, язвит, говоря, что «Вы можете, если это так уж вам хочется, употреблять слово "материя" в том смысле, в каком другие люди употребляют слово "ничто"». (Конечно же, я переворачиваю с ног на голову Беркли, цитируя его в этом контексте).

Представим кардиологический монитор: линия стремится вперёд и вдруг с писком подпрыгивает, как динозаврик в гугл хром через кактус, когда пропадает сеть. Операция итерируется, покуда человек жив. Имманентный горизонтальный поток прерывается локальной трансценденцией и вновь возвращается к своему бегу. Sun'-vysun', туда-сюда-тама-здеся-обратно — тебе и мне приятно.

Всем знакомы околотрансовые состояния забвения себя в слиянии с интенциональным актом, например, при выполнении рутинных и механистичных действий (допустим, уборки). И наверняка многие, если не все, отметят негу этой временной потери Я.

В путешествии для меня важнее всего чувство проприоцепции — ощущения собственного тела в пространстве. И оно непосредственно связано с дискурсивным наслаждением фактом нахождения в новом пространстве. Слова "новое" и "факт" уличают в обсессивной экстенсивности (если не сказать экспансивности). Ὁ Λόγος σάρξ ἐγένετο.

В чём обыкновенный габитус туриста? Загодя сегментировать собственное время и пространство на точки обязательного посещения и выполнения.
Я же предпочитаю в блаженном неведении скользить по поверхности, почти не управляя дорогой, и быть подхватываемым ситуативными местными потоками. Но я уже как-то упоминал, что‌ задаёт этот программный код — упреждающая установка невозможности объять необъятное и вследствие этого отказ от этих попыток. Разогнать эти мысли до конца — значит, перепрыгнуть через барьер принципа удовольствия — к влечению к смерти, к потери агентности. Раствориться в сакральном тожестве всего со всем.

Также я не люблю фотографию как медиум архивации. Когда попадаешь в кричащие красотой места (например, Тбилиси), то вскорости пресыщаешься этим (кадры начинают инфляцировать друг друга, как в параджановском "Цвете граната", пускай мы и упоминаем армянина, говоря о Грузии). И то, что в ином контексте возвышалось бы, нарушая священную неразличённость вокруг, само проваливается в неразличённости — пускай и возвышенной или прекрасной. По этой же причине я не люблю посещать музеи и выставки: задыхаешься в полифонии экспонатов, каждому из которых хочется уделить до‌лжное внимание, но так как это невозможно, тьфу на тебя.

При этом отказ от фиксации (в заметке, наррации, фотографии) чего-либо ещё не означает предание этого полному забвению. Думаю, все массивы пережитого просто спускаются на уровень ниже и уже на правах подземных вод (или даже компоста) инспирируют субъекта. Ни одна капля нектара не расплещется из этого Грааля.

Инстаграм* — моя самая нелюбимая соцсеть, в частности пестующая рессентиментальные тенденции. Но я же занимаюсь, как зорко отметила Полина Музыка, самым главным — Ничем, — то пусть оно ничтожит и на этой платформе. Divide et impera: тут больше укрощения слова и словом, там безъязыкость и аффицирование картинки.

#взаимныйфоллов

*А я вообще с малышом получаю по 40 тысяч, особо не напрягаясь. Вся информация у меня в шапке профиля.

Для меня уже давно померк блеск поэтического медиума как привилегированного доступа к реальности. Хотя — трудно поверить — когда-то именно через поэзию, если позволите, я её и нащупывал. Я не имею практически никакого представления о представлениях, разыгрываемых на отечественной современной поэтической сцене (а тем паче зарубежной). Но при этом всё ещё тащу на себе приличный ворох выжженных наизусть стихов и ко многим возвращаюсь постоянно, как к пророчеству, смысл которого остаётся до конца неясным.

Хотя разве так бывает, чтоб поэзия была, а потом исчезла? Конечно, не бывает. Головин пишет: “Я знаю слово «поэзия» Это отнюдь не стихи”. Она выскочила из своего бумажного загона и поселилась на тарелках с экстравагантными гастрономическими эксцессами, в мчащихся машинах по бесконечному автобану, в расщелинах диалога между случайными спутниками.

Наверное, это атавизм или моветон, или и то и другое — “анализировать” (да ещё и такие школьные) стихи. Но я чувствую, что откровение семнадцатилетнего советского поэта Павла Когана (“Гроза”, 1936 г.) — это Откровение. Провернём же поверку интуиции хладнокровным разбором.

https://telegra.ph/Lyublyu-ugol-v-nachale-maya-09-08

[Сон]
Рaзнополые это плюс.
Опубл. 1998 г.

— М. Нилин работает в жанре found poetry, высвобождая фразы из привычного дискурсивного вольера и транспортируя их в иной контекст, одновременно и отрицающий, и дополняющий аутентичный. В рассматриваемом нами случае фраза подслушана из советского канцелярита: «разнополые дети» давали определенные преимущества при попытках улучшения жилищных условий. Заголовок уподобляет советскую действительность минувшему сну (скорее, кошмару, чем сладкой грёзе).

Но куда интереснее вместо пересказа Кузьмина [1] рассмотреть стихотворение в более абстрактной и фундаментальной плоскости. Дабы понятие пола имело смысл, полов должно быть больше, чем один (но необязательно два). Однако возьмём двоицу как минимальную форму различия par excellence. И здесь бинарность структуры редуцируется к одному из пол_юсов дихотомии (плюсу). То есть логический субъект (”разнополость” как само различие) рематически и аксиологически описывается в терминах одного из элементов (“полов”) этого различия (как гегелевское различие качества и количества само является качественным, а не количественным).

Куда же делся минус как необходимый компонент дифференциации? А он в буквальном смысле оказался стёрт. Конструкция составного именного сказуемого в русском языке при опускании копулы требует пунктуационного вмешательства тире, омографичного знаку минуса (разве несколько обкорнанного по сравнению с). Здесь же мы видим исчезновение не только глагола-связки, но и следа этой ретуши — тире-минуса. При этом графически плюс (+) уже, как могильный крест, одновременно хранит и скрывает — хоронит — память о минусе (-) как составной части своего начертания. Fiat lux с необходимостью подразумевает прежде: non fiat tenebrās. В том-то и состоит смысл деконструктивистской операции: высвечивание репрессированного элемента, элиминация которого фундирует всю систему позитивной метафизики присутствия как данности полноты смысла.

Кто же оказывается репрессированным, кроме самого бытия в заслонённости сущим? Разговоры о поле и разнополости неизбежно направляют мысль на гендерную проблематику. Часть 1 статьи 121 (“мужеложество” (статьи за “лесбиянство” же в советском законодательстве не было — опять лишь один на месте двух!)) была исключена из УК РСФСР лишь 27 мая 1993 года. Не следы ли уранической любви на простыне окажутся уликой преступления по забвению бытия?

Косвенно связь бытия и пола может быть увидена и в другом моностихе (как раз с сохранённым глаголом существования) Нилина, подчёркнуто фрагментарном двухсторонними многоточиями: …есть и девки мужское надевают… Мы унюхали верный путь.

Возникает вопрос (переходим к found prose): “Как половое различие может существовать в области чистой феноменологии (или фундаменталь-онтологии), если всё онтическое (первичные половые признаки, биологический пол, гендер, идентичность) берётся за скобки?

«Без сомнения, можно полагать, что разделение на "мужское" или "женское" как раз является случайностью для "человеческой реальности"; можно также сказать, что проблема полового различия ничего общего не имеет с проблемой существования, поскольку мужчина, как и женщина, "существует" – ни больше ни меньше» (Сартр, “Бытие и ничто”).
Однако бытие остаётся у Сартра ангельским. Бесполое существо, с которым мы хотим заниматься любовью, — это Другой, который в феноменологии Сартра выступает лишь отражением нашего собственного Я: «всё обстоит так, как если бы привычная любовь и педерастия ничем сущностно не отличались»” (Делёз, “Описание женщины”) [2].

Проблематичным для классификации оказывается существование самого моностиха как явления. Различные исследователи полагают моностих то прозой (Г. Токарев), то поэзией (Д. Кузьмин). В драматичном выборе, с кем же остаться из родителей, В. Бурич отвечает: ни с кем! — и вводит понятие «удетерон» (греч. οὐδέτερος — «ни то, ни другое») в качестве радикального отказа — по причине невозможности — от ответа об идентификации пола моностиха (а также, например, палиндрома) как прозаического или поэтического текста.

Не здесь ли кроется загадка пола бытия, которое продуцирует само различие полов через несоотнесённость ни одному из?

Полагаю ответ таков: ни да, ни нет.
__________________________________________________________________
Цитаты (явные и потаённые):

[1] "Русский моностих. Очерк истории и теории" — Дмитрий Кузьмин;
[2] “Философ — друг к о н ц е п т а феминизма? Как М. Неаполитанский изнасиловал Делёза повесткой” — Никита Архипов.

Так тихо – словно яблоко в руке…
Валентин Загорянский

На первый взгляд, нам подсунули очередное сентиментальное высказывание, которое аффицирует своей “мистической”=неочевидной связью между образами яблока и тишины. Муси-пуси, миленький мой — чем не хуже? Но попробуем с циничным хладнокровием физика применить к этой лирике каузальный анализ. И не нужно бояться спугнуть робкую тишину моностиха: возможно, после парада грохочущих наукообразных слов только явственнее отпечатается лунка тишины, в которую закатится яблоко. Будто ни одного слова не было сказано.

Слово “тишина" производит шум. Среди всех слов это — самое извращённое, или самое поэтичное: оно само по себе является залогом собственной смерти. Тишина — это слово, которое не является словом, дыхание — это объект, который не является объектом.

Детская загадка: почему тихо, когда яблоко в руке? Разгадка не так уж проста. Всё зависит от самого яблока, от его позиции: активной или пассивной (которая есть, на самом деле, опосредованная активность).

С одной стороны, яблоко сторожит тишину, оно может препятствовать продуцированию звуков (например, игре на инструменте или хлопку́, если, конечно, только вы не восточный авадхута). При этом яблоко, ревниво угнетающее иные шумы, само потенциально готово взорваться звуком: например, яблоком можно смачно хрустнуть при укусе (и есть соотнесённость между вкусом плода и громкостью хруста).
Моя ладонь превратилась в кулак. Чем больше ты сжимаешь кулак, тем меньше остаётся объём в кулаке. Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пустота, это Ничто в чаше, есть то, чем является чаша как приемлющая емкость. Вот почему полезность чего-либо имеющегося зависит от пустоты.

В стихотворении Гульнары Шайхутдиновой яблоко даже своей формой звучит:

А в детстве я ходила в музыкалку.
Учительница била по рукам:
«Представь, что держишь яблоко, тупица!
Круглее кисти делай, говорю!..»
Я не могла, я вся деревенела,
как будто вовсе не держала яблок,
как будто я не помнила их формы,
как будто эти девственные пальцы
не знали глянца тонкой кожуры…

Теперь хожу вот так, любимый – видишь? –
<...>
и забываясь, стискиваю пальцы,
что пустота
подыгрывает
Мне.

С другой стороны, яблоко сторожит тишина, потому что звуки могут потревожить покой плода. Может быть, тишина — это необходимая подсветка в виде отсутствия света для фрукта как образца прекрасного: завершённого, имеющего цель в самом себе, соразмерного? Любая комплементарность окажется аберративностью.
Или же яблоко — это знак должной тишины, как при присутствии покойника. О чём невозможно говорить, о том следует молчать. Мы видим, как дедушка Семён лежит в море яблок — он собирается умереть. Его окружают маленькие дети, жующие яблоки, но немота кадра скроет этот позор. Дедушка медленно приподнимается, он хочет тоже ещё что-нибудь съесть, но опять падает и засыпает — он мёртв. Не входить.

Ну хорошо, но почему именно яблоко, а не тыблоко, груша или лампочка? Е. Дзюба в статье “Категоризация фруктов в научной, торговой, кулинарной и бытовой картинах мира” опирается на исследование сверхтипичного образца фрукта par excellence в сознании носителей русского языка (“Назовите известные вам фрукты”). Да, выбирайте, глядите: баклажаны, черешня — попробуйте, съешьте, да. Эйдетическим репрезентантом Фрукта в русской языковой картине мира является именно яблоко (531 ответ; 88,5%) (для сравнения: у англоязычных респондентов — это апельсин).
Яблоко — это первообраз для представлений об остальных фруктах и овощах (фр. pomme de terre (картофель, букв. земляное яблоко), ит. pomi doro (помидор, букв. золотые яблоки)). Показательно, что в лексикографических источниках дефиниция к слову яблоко отличается предельной скупостью информации (плод яблони) в отличие от словарных статей к лексемам груша или персик, в которых уточняется ботаническая принадлежность растения к тому или иному семейству. Malus mali, τὸ τῆς ῎Εριδος μῆλον.

Невозможно представить "бытие" как всеобщее того или иного сущего, как и невозможно купить просто наркотиков. Бытие имеется всякий раз только в том или ином облике, посланном историей.

Ну так что: это яблоко нам мешает или мы мешаем ему? К счастью, мы лишены катастрофического Реального выбора между Enten или Eller. У нас можно всё: и или, и и, и даже между.

Яблоко — это партикулярное онтическое означающее неактуализированной потенции звука, которая задержкой звучания позволяет зазвучать тишине как (идеальному/виртуальному) онтологическому фону для всякого звука.

Поэзия машинного бессознательного

1.

Давеча отработал несколько смен (одна из продлилась 15 часов) ГРУЗЧИКОМ (или, как говорят москвичи, ХЕЛПЕРОМ) на уже успевшей замараться в скандале выставке-ярмарке совриска blazar. Вообще, я всё время выбираю не то чтобы бредовые, не то чтобы дерьмовые работы (грузчик, уборщик, курьер, подопытный кролик в исследованиях лекарственных препаратов), но… Словом, не по Сеньке шапка. И это выражение нужно понимать двояко: с одной стороны, голова слишком большая, чтобы надевать такой убор, а с другой, тяжела шапка Мономаха, чтобы много в ней пройти.
Взял читать Маркса в перерывах (в библиотеке спросили: а что, опять проходят Маркса?), но вместо теории сразу перешёл к практике: не вместить книжный листок между тесными кирпичиками трудовых задач.

Старожилы точно помнят, а неофиты ещё не посвящены, что в 2018 году я отработал ГОД в “Красном и Белом” (в Питере меня научили плохому: "Нассано и Насрано"). Это был мой первый (и последний) опыт постоянной работы. На собеседовании ещё усмехнулись, а подниму ли я вообще кегу с пивом, весом в мой собственный (50 кг).
Вначале было сложно и воздух был наэлектризован идеей уволить меня. Но почему-то держали. Вряд ли жалели, просто и без меня хватало текучки кадров.

Магазин находился в одном из самых маргинальных районов Нижнего Тагила (города заводов и тюрем: на стене женской колонии вместо Γνῶθι σεαυτόν красовалось корявое граффити “Не переходи дорогу преступности, шалава”), в так называемых Свечках (грядка девятиэтажных общежитий, в которых обитали отнюдь не студенты). Специфика контингента давала о себе знать: однажды один хмельной покупатель вмазал мне прямо в магазине кулаком по лицу, да так, что очки слетели с лица и прокатились по полу. И вот этим пьянчужкам приходилось впаривать дорогущее вино: pipi de chat, Indicazione Geografica Tipica — и прочие понты. И получалось же!

2.

И со временем я наловчился выполнять свою работу играюче. Обязанностей было много: продавать, стоять за кассой, разгружать товар, убираться, проводить инвентаризацию, мониторить цены у конкурентов и т.д. Санкций было не меньше: штрафы (или на корпоративном социолекте: неначисление премии) за мельчайшие проступки (однако за весь год мне влепили лишь один штраф: за недостачу в 20 копеек тайному покупателю) или выкуп сотрудниками всех непроданных товаров по полной стоимости (поэтому у всех нас дома стояла обширная коллекция элитного алкоголя). Ну, и конечно, постоянные переработки. Иногда меня вызывали на смену, когда я в свой выходной находился в другом городе. И что думаете? — ехал же обратно спасать коллектив.

А коллектив был замечательный: мы постоянно проказничали (например, играли в волейбол пачкой чипсов прямо в зале). Со многими постояниками образовались неформальные отношения: “Тебе как всегда, пачку Золотой Явы?”

Вообще, я дальтоник и не различаю некоторые цвета. Помню, покупатель попросил пачку ротманса с оранжевой кнопкой. Я даю ему, а он говорит: это зелёная. Я достаю другую. “Я же сказал: зелёная”.

В корпоративном сотовом пароль от блокировки экрана был 2138. Я сказал кассирше Алечке: "Запомнить легко: 21 — возрастной ценз в Госдуму и 38 попугаев". Её физиономию в этот момент просто не передать.

В карьерном продвижении была предусмотрена возможность увеличения зарплаты посредством повышения своей квалификации. Для этого нужно было проходить обучение: учить классификацию вин, знать тонкости производства виски и т.п. За несколько месяцев я сдал все необходимые аттестации, которые люди не осиливали годами, и получил ежемесячную надбавку к зарплате — 7 тысяч рублей. И премиальные мне за высокий показатель продаж отстёгивали всегда щедро.

Мне очень нравилось овладевать разными функциями: я освоил работу кассира и научился инкассации, в качестве администратора шпионил за конкурентами и т.д. В самые жёсткие времена приходилось на смене одновременно быть на двух должностях (но получать как за одну).

У Симоны Вейль: “Музыка — время, которое не хочется ни замедлить, ни ускорить”. Тогда я записал в твиттере: “Счастье — это, когда работа стала музыкой”. Утром хотелось бежать на смену, а вечером возвращаться домой. “Как лесная проталина, всё я знаю, всё правильно”.

3.

Но спустя полгода страшный червь начал точить моё сердце. Дома как-то отчётливо и остро чувствовалась неудовлетворённость жизнью, и поэтому я гасил тревогу дополнительными сменами в других магазинах (продолжаем автоцитирование твиттера, см. фото к посту ниже). И если вначале невыносимо было только дома, потом уже стало так и там, и на работе. В новогодние каникулы был самый ад: несколько сотрудников “заболело” и приходилось всех подменять, как многорукий Шива. И вот на n-ой смене (сбился со счёта) я что-то сделал с принтером и он перестал работать. Администратор (Михалыч, как мы его называли) сказал, что за ремонт у меня вычтут из зарплаты. И я расплакался от того, что приходится столько работать, а ухожу только в минус. К кассе подходит покупатель, я плача пробиваю товары и в слезах спрашиваю: “Пакет надо?”

В прочем, не плачьте надо мной: эта история кончилась хорошо, принтер починил техник за одну минуту, с меня ничего не вычли, а администратор сказал: “Ну, и стоило плакать?”

Тогда я написал стихотворение, которое начиналось так:

Труд — это что-то вроде смерти.
Труп — это нечто вроде кала.
И от меня ничего не осталось,
кроме жалости к себе и усталости
от себя
самого.

Устроился на работу я в апреле 2018, а уволился в апреле 19-го.
В последнюю мою смену зашла одна покупательница. И я сказал ей: "Завтра я увольняюсь, можно я вам подарю коробок конфет?" Я вручил ей итальянские сладости и обнял.

А потом взял билет на поезд в Санкт-Петербург, в котором никогда не был, и, не сказав никому ни слова — только в день отъезда паре друзей, — отправился на вокзал. Мама звонила весь день, я не брал трубку. В какой-то момент решился взять:
— Ты что, ушёл из дома?
— Да.
— Когда вернёшься?
— Не знаю, осенью.
— Это как понять?
— У меня через час поезд в Санкт-Петербург.

Мама заплакала.

В зависимости от того, что мы воспримем как базис, а что как надстройку (конечно же, локально и контекстуально), мы получим разные интерпретации таких профессиональных предпочтений.
В качестве ситуативного определения примем следующее: субъективация — это эстетизация психической конституции. Базис — это психическая реальность, а идеология тогда будет в классическом смысле надстройкой. Тогда выбор подобных занятостей — это или такой истерический ответ на собственную невписанность в привилегированное интеллектуальное сообщество, плевок в завсегдатаев “Бродячей собаки”, но вместе с тем и отморожу-себе-уши-маме-назло, или же гендерная компенсация нехватки собственной маскулинности, или что-нибудь ещё.

Но подрывает ли этот найденный “исток” “истинных” намерений высокие слова о смысле труда? В “Тимее” Платона тела названы инструментами времени. И труд как раз является таким опытом претерпевания времени. Симона Вейль знала это не понаслышке, всё время бросаясь в труд, к которому никогда не была готова: рабочей на заводе или крестьянкой на поля.
Её перформансы — это свидетельство о невозможности солидаризации с рабочим классом лишь на дискурсивном уровне вне практического измерения. Конечно же, это стремление всегда будет несколько игровым, но то же верно и в отношении всякого чужого опыта, априори непроницаемого для нас.

В повести Чехова “Моя жизнь” главный герой Мисаил, выходец из семьи городского архитектора, уходит работать маляром и становится чужим среди всех: прежнее общество его не принимает, рабочие его не понимают.

Или чеховская сестра Ирина. Выросшая в тепличных условиях генеральской семьи она фантазматически рисует образ полнокровной жизни в труде: “Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить… Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги.... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно!”
Устроившись же телеграфисткой, она понимает: нет, в труде не спасёмся.
“Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло”.
Именно тепличные условия и развили в ней эту гиперсензитивность, которую она мечтает отныне преодолеть, но не может.

Впрочем, я не того классового происхождения, чтобы выглядеть ряженым в рабочей робе…

Простите, но сейчас будет ОДИННАДЦАТЬ постов подряд (пускай и недлинных). Если кто-то и отважится это читать, то лучше в пронумерованном хронологическом порядке 🚯

1.

Все сроки протухли: поезд с 31 августом, последним днём лета, ускользнул от меня. Осторожно, двери закрываются.

В девятом классе я вышел гулять из дома весной, 31 мая, а вернулся уже за полночь — летом, 1 июня. Похоже на то, как в детстве отец фотографировал меня у памятника-границе между Европой и Азией: одной ногой здесь, а другой — в могиле.

31 октября считается днём памяти душ усопших. Но не подойдёт ли мёртвым куда больше завтрашний день — несуществующее 31 сентября?

Если вы вобьёте в гугл имя “Никита Демидов”, то вы узнаете, что это основатель Нижнетагильского металлургического завода. Вы можете сколь угодно листать страницы поисковика и даже добавить к запросу уточняющее слово “Баранчинский”, но всё будете возвращаться к этой исторической персоналии (ведь и вышеупомянутый посёлок основал тоже он). Того же, о ком я хочу рассказать, нигде не найти.

Расскажу о странном человеке. Расскажу о человеке, похожем на плывущее по ветру облако в пустом ночном небе. Облако появилось во тьме, мгновение, другое — а оно уже изменилось, но эти изменения можно увидеть только если пристально вглядываться. Это должно быть то же самое облако, но кто поймёт, какой оно формы...
О таком вот человеке я расскажу…

2.

Впервые я себя осознал как себя самого, а не кого-то другого, ещё в дошкольном возрасте, когда мы с бабушкой смотрели телевизор. Девочка скакала на лошади, лошадь не смогла перескочить через барьер и девочка упала, смертельно поранившись. Именно тогда я понял, что я не часть чьего-то сна, не персонаж компьютерной игры, что я — это я, и что эта девочка умерла, и что я умру, и бабушка тоже (к слову, уже). И вот это осознание полной ответственности за своё существование оказалось куда страшнее мысли о собственной конечности. Хотя когда я проезжал кладбище на машине с отцом по дороге из Тагила в Пермь, всегда закрывал глаза, чтобы не смотреть на могилы.

Лишь годы спустя я узнал, что этот фильм — "Унесённые ветром".

Также отчётливо я помню первое в жизни эротическое переживание. Причём мне сложно объяснить, почему я считаю его именно эротическим, потому что не было никакого очевидного и вульгарного маркера вроде эрекции, чтобы построить серию эквиваленций: эрекция-сексуальное-эротическое. Но ретроспективно я понимаю эротичность увиденной сцены.

Нео допрашивает агент Смит. И в какой-то момент у Нео исчезает рот, затягиваясь кожей. Агенты Матрицы поваливают Нео на стол и растёгивают его белую офисную рубашку. В пупок Нео залезает какой-то робот-насекомое.

Всё очевидно: насилие, обнажение торса, проникновение фаллического объекта в телесную ямку.