В лужах столицы страны дождей
Вижу вновь свое отражение.
На земле, что была моей
Который год нет уже меня
Сосны фильтруют Балтийский свет
В жёлтой дымке лучи пульсируют
Жизнь зачеркнута буквой зэт
Но я новую срежиссирую..

Что же ты сбежал? Что ж ты не пошёл
Против «космонавтов» с калашами босиком да голышом?
Что же ты бензином не облил себя да не поджёг?
Чё, зассал? Ну ты и лошок…

Чё ты нам там мямлишь про детей? Похую на них —
Те, что под обстрелами погибли, чем хуже твоих?
Хочешь стать хорошим русским — полежи в гробу
Не хватайся за шасси — свергать талибов поезжай в Кабул…

Что же ты сбежал? Что ж ты не пошёл
Родине отдать священный долг да в бессмертный полк?
Просто ты — ссыкло, пиздец; был бы мужиком —
Бритый наголо героем слёг бы за дворец под Геленджиком

Что же ты не это, что же ты не то, редкостный мудак —
Вместе с танком не сгорел в вихре яростных атак?
Да, я жив-здоров, скриньте и шэрьте —
Плохие новости для всех, кто мне желает смерти

Автор: Chanie Gorkin
(перевод с английского)

Сегодня был ужасный день
И не стоит меня убеждать что
В каждом дне есть что-то хорошее
Я вижу что
Мир наш полон зла
И хотя
Добро всё же проявляется
Радость и счастье лишь временно
Неправда это, что
Всё подвластно разуму и сердцу
Потому что
Истинное счастье доступно
Лишь только тогда, когда всё хорошо
Я не верю что добро существует
На самом деле
Реальность
Определяет
Восприятие
Ничто мне неподвластно
И я никогда не скажу что
Сегодня был прекрасный день

(А теперь прочитайте снизу вверх)

Под ногами хруст – шаги ловит земля,
Словно старая скряга прячет в недра.
Небо давит уйти к нулям,
Опуская взгляд под мрак вечерний.

Улиц, проспектов и площадей
Распутство распутий и откровений,
На одного меньше среди людей –
На вечность дольше искать спасенья.

И холодит на губах метал,
Толи кольца, толи водостока;
А под ногами шуршит листва,
Хотя зима давно и спать охота.

Но некуда здесь бежать от врагов
И друзей искать до смешного поздно.
Дома с эфирами потолков,
Где выше роста забиты гвозди.

И тишиною объят квартал,
Огни, машины, реклам ухмылки –
Летим со мною ко всем чертям,
Нас пригласили на мои поминки!

А жизнь несет –ее не сдержать,
Голодным голубем суется в руки.
Тихо-тихо растет душа,
Разрывая жаром молнию куртки.

Покой без толку – поток метро.
Головы круженье – подъемы спуски.
Старушка в рваном вшивом пальто
Читает молитву на старо-русском.

Я не понимаю священных слов –
Здесь сжаты религии и выжаты нормы –
Легли в фундамент новых домов
Старые идолы на колоннах.

Помпезный блеск, раны белых рам,
Мельтешенье ларьков на случайных рынках.
А у меня на дне рюкзака
Томик Цветаевой и струны скрипки

Ноты минор, ноты некрологов, Клапаны сердца царапаны гонором брачо. Время просто игрет, просто ждёт, Но мы не оставляем детям шанса быть кем-то

Забудь меня, в ритме монотонном Я не слышу слов, тогда запомни: Там реки пахнут ладаном, чаруя, И в то же время солнце жжёт листву.

Не закаляй меня холодом, В комнате свет нулёвый, на проводе голос, На диване глянец. Эй слышали, скритпят флигели — танец ветра.

В коридорах озноб, чувствует тело, Будто снова открывают ленинградское дело. Охапки стали летели где-то рядом, Летели клином, а звезды гасли.

Бей в грудь меня — простужена. Клянись на крови: братья или враги, За веру клинок приянл плоть, На губах иней, и руки синие, синие.

Дым где-то далеко голубой полосой вен, Знай — нелегко быть ветром, Легко резать эти сети, играть в бога и демона. Шамбала, в чём моя вина, если прочитано по губам? Быть сном твоим, знай, я не устану быть сном твоим.

Алексей Валерьевич Косов

Сыпала ночь снег
Рваной подушкой луны
Звёздами дискотек
На города валуны
Белого шепота страх
Не оставляя следов
Искрой ножа в руках
Крадётся среди домов
Он не вернётся, не жди
Дыханием стынет мгла
Он где-то на пол пути
Светом включенных фар
Пересекает мир
По руслам шумящих рек
Тунелями чёрных дыр
Через печали снег
Бриллиантовая пыльца
Увядшей мечты цветов
Сыпется без конца
На площади городов
И от неё до него
Через всю Землю бег
И кажется, так легко
Падает белый снег

Андрей Лысиков

Провожающих просят покинуть вагоны
Бьются судьбы, уехать чтобы вернуться обратно
Ведь здесь так долго тянутся дни
Ночь зажигает на перронах огни
Уносят вдаль рассказы мудрых людей
В глазах огонь
Ведь он говорит о ней
Фронтовые легенды
Пойдём в тамбур, курим
Вдыхая табак утром, совсем рано
Утро под стук колёс
Ночь под стук колёс
И тут какая-то печаль
Почти до слёз!
Нет, я верю в лучшее
Оно не за горами
Настроив эрмитаж
Тают поезда в тумане
Гранённые стаканы играют бликами
Вставай старик, Скоро Новгород станет великим
Здравствуй отец, куда держишь путь
Скажи, как жить над пропастью во ржи
Под стук колёс гитары шепчут мне
Зима, зима...
Не попадись в плен
Смотри, в темноте мелькают огни
Ты не путай
Здесь добрые волны кухни
И те горящие глаза несутся в темноту
По обе стороны, белые дома в дыму
В них доживают последние дни
Те кто не успел перестроить свой мир
Я буду помнить вас...

Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.

Потому что жизнь не ждет.
Не оглянешься - и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и НОВЫЙ ГОД ...

Борис Пастернак ("Снег идет")

Зимняя ночь


Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле,
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Борис Пастернак

Ночами я бессонницей больна.
Незваной закручинившейся гостьей
Висит в душе холодная луна
И ложечкой мешает в чашке звезды.

Однажды, напросившись на ночлег,
Осталась, проливая свет тоскливый,
Как одинокий глупый человек,
Навязчивостью болтовни постылый.

Бессвязных нитей теребя лучи,
Немой протест согласием считая,
Мелодией надрывною звучит
Гитарных струн. А по утру растает.

Олелия Лис

Я охапками листья кидаю в костер,
Синим дымом подпирая бледный неба шатер.
Они пеплом взлетают, прогорев до конца.
Я рукою стираю хлопья сажи с лица.
Как будто так уже было, это просто усталость,
Безразличием камня в моем сердце осталось.
Пламя шорохом смерти сжег сухую листву,
Это лучше чем гнить, дожидаясь весну.

Стоит простить тех кто мелок душою
Их обиды наполнят лужи грязью одною
И свое отраженье в мутной глади воды
Я прицельно разрушу белой пеной слюны.
Золото сыпется с усталого дерева
Тут же ветер ворует то, что было потеряно
Он хватает, что поподя сильной лапою хищника
И тянут деревья руки-ветки, как нищенка.
Сколько прожито лет, сколько прожито дней,
Это кто, как считает, для кого как важней.
Что-то сделано мною или сделано что-то
И что для себя, ну а что для кого-то.

Счастье в секундах маленьких, острых,
Щедрое к детям и скупое для взрослых.
Липкой почкой набухнет долгожданной весною,
Чтобы осенью стать в костре горящей листвою.

Андрей Лысиков - Дверь

я — не я, ты — не ты, а кто-то другой и возможно, что
мы с тобой — близнецы, если только мы не поджаренная на медном купоросе
картошка.
Джек Лондон. Смок Беллью

ПОДРАЖАНИЕ БУАЛО
Э.Л. Линецкой

Мне нравятся стихи, что на трамвай похожи:
звеня и дребезжа, они летят, и все же,

хоть косо, в стеклах их отражены
дворы, дворцы и слабый свет луны,

свет слепоты — ночного отблеск бденья,
и грубых рифм короткие поленья.

Поэт собой любим, до похвалы он жаден.
Поэт всегда себе садовник есть и садик.

В его разодранном размере, где Дионис живет,
как будто прыгал и кусался несытый кот.

Неистовство и простота всего в основе,
как у того, кто измышлял составы крови.

Родной язык как старый верный пес, —
когда ты свой, то дергай хоть за хвост.

Но, юный друг, своим считаю долгом
предупредить, что Муза схожа с волком,

и если ты спознался с девой страшной,
то одиночества испробуй суп вчерашний.

Поэт есть глаз, — узнаешь ты потом, —
мгновенье связанный с ревущим Божеством.

Глаз выдранный — на ниточке кровавой,
на миг вместивший мира боль и славу.

1970

20\

Кроме того, даю вам дружеский совет: никогда не отдавать своего искусства, творчества, приемов, его психотехники и прочего на растерзание критиканов и придир. Они могут лишить артиста здравого смысла и довести его до паралича или до столбняка. Зачем же вы их развиваете в себе и в других с помощью глупой игры? Бросьте ее, иначе в самом скором времени излишняя осторожность, придирчивость и паническая боязнь лжи окончательно парализуют вас. Ищите ложь постольку, поскольку она помогает находить правду. Не забывайте при этом, что критикан и придира больше всего создают неправду, так как тот, к кому придираются, помимо воли перестает выполнять выбранную им действенную задачу и вместо нее начинает наигрывать самую правду. В этом наигрыше скрыта самая большая ложь. К черту же критикана и вне и внутри вас, – то есть и в смотрящем зрителе и еще больше в себе самом! Критикан охотно вселяется в вечно сомневающуюся душу артиста.
Вырабатывайте в себе здравого, спокойного, мудрого, понимающего критика – лучшего друга артиста. Он не сушит, а оживляет действие, он помогает воспроизводить его не формально, а подлинно. Критик умеет смотреть и видеть прекрасное, тогда как мелкий придира-критикан видит только плохое, а хорошее пропускает мимо глаз. То же посоветую тем из вас, кто следит за работой других учеников. Пусть те, кто контролирует чужое творчество, ограничиваются ролью зеркала и честно, без придирок говорят: верят они или не верят тому, что видят и что слышат, пусть указывают те моменты, которые их убеждают. Большего от них не требуется. Если бы театральный зритель был так же строг и придирчив к правде на сцене, как вы в жизни, то нам, бедным актерам, нельзя было бы появляться на подмостках.
– А разве зритель не строг к правде? – спросил кто-то.
– Он строг, но не придирчив, как вы. Напротив! Хороший зритель больше всего хочет верить всему в театре, хочет, чтоб сценический вымысел его убеждал...

Станиславский.

Винсенту Маллою семь полных лет,
Послушней и вежливей мальчика нет.
Для своих юных лет он умён и хорош,
Но на Винсента Прайса быть хочет похож.

Живёт он с котами, сестрой и собакой,
А хотел бы летучих мышей он во мраке,
Чтоб в тёмном и жутком имении жить
И в страданиях там одиноко бродить.

Винсент мил, когда тётя приедет гостить,
Но мечтает он тётушку воском залить –
Так он делает кукол из бедных людей
И их выставляет в свой жуткий музей.

Над псом своим верным он опыты ставит,
Чтоб в зомби его превратится заставить,
И с зомби-собакой пойти при луне
На поиски жертвы в лондонской мгле.

Не только злодейства его привлекают,
Винсент рисует и много читает.
Но книжками брезгует он для детей,
Ведь Аллан По ему как-то милей.

Однажды за книжкою Винсент сидел,
Но вдруг уронил её и побледнел.
Рассказ был страшнее кошмарного сна:
Живою жена его погребена!

Спасая её, он могилу разрыл,
Не зная, что мамину клумбу сгубил.
Мама, увидев такое деяние,
Отправила Винсента в дом, в наказание.

Но мальчик-то понял, что это не дом –
Гибели башню видел он в нём,
Где он обречён доживать свои дни
Один, лишь с портретом прекрасной жены.

Так потихоньку сходил он с ума,
Но тут неожиданно мама вошла.
Сказала: «Ты шёл, погулял бы, сынок,
На улице солнце, чудесный денёк».

Ответить у Винсента не было силы,
Годы томленья его истощили.
Взял он перо и с трудом написал:
«Мне не уйти, меня дом заковал».

Но мать изрекла: «Не мели ерунды,
Все эти глупости выдумал ты.
Не Винсент ты Прайс, а Винсент Маллой,
И ты не умрёшь, всё в порядке с тобой.

Ты всего лишь мой сын, и пока ещё мал,
И сейчас я хочу, чтоб ты шёл поиграл».
И только в гостиную мама вернулась,
Винсент увидел – стена покачнулась,

Дом заскрипел, застонал как живой,
Безумье накрыло его с головой.
Увидел собаку он – зомби раба,
Услышал, как в гробе проснулась жена.

Зов её мёртвый усиливал страх,
И руки тянулись сквозь щели в стенах.
И каждый кошмар перед ним вдруг возник,
Смех сумасшедший сменился на крик.

В ужасе Винсент к двери побежал,
Но вдруг ослабел и бессильно упал.
И строки из «Ворона» По с придыханьем
Тихо прочёл он, теряя сознанье:

«Никогда из мрака душу,
Осуждённую тонуть,
Не вернуть,
О, не вернуть!»

Тим Бёртон. Винсент. 1982