Просвещенческой депрессии не существует

Недавно прошел очередной нашумевший стрим на канале «Герасимов и Сюткин», где первый спорил с Артемом Серебряковым на тему того, что нам больше нужно: романтизм или просвещение.

Я — преданный зритель, генеральная уборка в квартире которого только и держится на этих стримах, — отдаю победу Серебрякову.

Прежде всего потому, что я искренне не понимаю, что нового сегодня дает нам Просвещение? Какие новые формы опыта и конфигурации сообществ несет?

Давайте быстро по базе Просвещения, по Кондорсе, Радищеву и Вольтеру: борьба с предрассудками относительно научного знания, с вытекающей отсюда секулярностью; создание технологии рационального управления ресурсами; превращение человека в главный объект науки; постоянное расширение образованного класса. И мне кажется, что в привычной для нас ойкумене вопроса о дефиците этого не стоит.

Просвещение господствует, и поэтому непонятно, в чем состоит его идеал. Это как с идеей свободы и равенства, идущей часто в этом же поле: в длинном 19-м веке, начинающемся в 1780-х, — совершенно очевидные, ясные и простые ориентиры: разделение властей, свержение монархов и сословий и власть законов; чуть позже к этому примкнет равенство полов.

В том смысле, на мой взгляд, как это представляли тогда, — это воплощено сейчас, но мало кому нравится, потому что выяснилось, что это сочетается с отчуждением позднего капитализма.

Мечты авторов Просвещения во многом сбылись, и никакие концлагеря этому не повредили. Более того, все эти ужасы до сих пор принято списывать на романтизм с его национализмом, а не на машинную рациональность просвещения.

Современным сторонникам, скорее, остается сказать: «Его испортили, нам обещали не это, это не подлинное Просвещение».

Но кто сказал, что этого не обещали, а вы просто не читали мелкий шрифт в договоре?

При этом, чего нельзя не отметить на этом канале посвященном философии эмоций, в просвещенческом проекте изначально заложена программа аффективной дисциплины: страсти должны быть не только «поняты», но и сделаны управляемыми.

Всякие пси-практики изобрели ровно тогда, на полях отмечу, что стоики отношения к этому позору не имеют!

Кондорсе формулирует это предельно прямо в «Эскизе исторической картины прогресса человеческого духа» (Десятая эпоха: «О будущих успехах человеческого духа»): «Разве бурность страстей не бывает часто следствием привычек, которым предаются лишь по ложному расчету, или незнания средств сопротивляться их первым движениям, смягчать их, отводить, направлять их действие?»

Именно эта рационализация аффектов, функциональная для меритократической нормы самоконтроля и “правильного расчета”, имеет свою цену: вытесненные тогда аффекты возвращаются нам сегодня с торицей — в виде реактивных чувств, обид и коллективных аффективных вспышек, которые уже невозможно нейтрализовать апелляцией к «идеалу Просвещения.»

Романтизм с его ставкой на искусство, как по мне, на острие современных проблем, давая нам шанс на очищение от аффектов посредством их самих.

И хотя бы поэтому лично я за него, а стрим посмотрите!

Дела ангельские

Для рехристианизации русской мысли сегодня важны ангелы. Первым Владимир Шалларь и его “Ангелы и способы производства” и также его канал “Либертарная теология”, который, он, надеемся лишь пока, бросил вести.

Вслед за Шалларем или одновременно с ним на ангельском заговорили и авторы, от которых рехристинизации не ожидаешь.

Михаил Федорченко добавил к своему левому акселерационизму, рассуждения об ангелах-чат ботах,и спайка у Михаила заискрила ещё ярче.

Но в обоих случаях речь идет о том, как людям понять ангелов, и разговору не хватает взгляда ангелов на нас.

Вот об этом как раз рекомендуемая мной вам книга “Пирамида”, Леонида Леонова. Ангел отправлен Богом в предвоенный СССР с миссией, значение которой он может понять лишь пытаясь понять людей.

Роман на 1500 страниц, пока на первых ста, но уже в восторге. Писался полвека, и читать “Пирамиду” стоит хотя бы ради того, чтобы увидеть как трансформируется писательское сознание.

2026 год за “Пирамидой” первая мысль на его счет.

Ваш дождавшийся морозов, разъевшийся за новогодним столом философ эмоций.

Всех с наступившим! Пару дней канал ещё в отпуске, но вскоре продолжим!

Рождественское

Рождество для меня — праздник подлинного повторения, неизменного повторения того обещания, что надежда есть.

Рождение Спасителя, от которого ведут отсчет времени, есть и буквально повторение смены времени внутри последовательности.

До положенного же этим же рождением и затем воскресением Христа срока.

2025, 2026 и какой 1794-ый на неравном удалении друг от друга, но на одном от точки отсчета.

Я не знаю, какая именно практика/иерархия практик из этого следует.

Это исходит из души и внутри души каждого, я не знаю есть ли способ это формализировать.

Но не имея средств объяснить более внятно — я все равно твердо верю, что альтернатива отчуждению существует и она доступна всякому.

С Рождеством Христовым!

Кто более конторский?
Отвечаю не задумываясь!

Книга Габриэля Рокхилла Who Paid the Pipers of Western Marxism? повествует нам о «тыловом» обеспечении интеллектуальных полей холодной войны.

Она возвращает к вопросу, который гуманитарное знание обычно предпочитает обходить, потому что он слишком «внешний» по отношению к идеям: кто финансирует интеллектуальную инфраструктуру, кто оплачивает журналы, конференции, переводы, командировки, и как эта инфраструктура влияет на то, какие версии критики капитализма становятся каноническими?

Отдельный плюс книги в том, что она вновь вводит в фокус Доминико Лосурдо. Об этом убедительно пишет Антон Сюткин, и я здесь лишь добавлю, что Рокхилл важен именно как такая своеобразная перепрошивка привычной карты, где «левое» автоматически означает «антисистемное».

Однако сильнее всего книга цепляет не Лосурдо, а те ожесточённые споры, которые она провоцирует вокруг Франкфуртской школы.

В каком смысле «конторские» Адорно или Хоркхаймер?

Мне кажется, в одном и том же, если под этим понимать включённость в систему грантов, фондов и культурной дипломатии.

В логике Рокхилла сама сопричастность к инфраструктуре, связанной с проектами вроде Congress for Cultural Freedom, должна выглядеть как моральная дисквалификация. Выдаем Маркузе красную карточку и лишаем Франкфурт 20 очков в таблице.

Но здесь важно не спутать два уровня.

Финансирование может быть фактом, а моральный приговор всегда является интерпретацией, и далеко не единственно возможной.

Собственно, главный парадокс состоит в том, что даже там, где мыслителю «платят», это ещё не означает, что ему «заказывают музыку».

Институции охотно инвестируют в теории, рассчитывая на управляемый эффект, а в результате получают долгосрочный интеллектуальный продукт, который начинает жить собственной жизнью, вступает в конфликт с ожиданиями спонсоров неизбежно.

Поэтому эти теории чего-то действительно стоят, иначе вы о них даже бы и не узнали.

Франкфуртская школа в этом отношении показательна.

Даже если допустить финансовую и институциональную опосредованность, влияние Адорно и Хоркхаймера на современную теорию и политическую культуру, как продуктивное, так и проблематичное, несоизмеримо выше влияния тех административных посредников, которые обеспечивали им легитимность и мобильность.

Отсюда возникает вопрос шире, чем «кто более конторский»: как вообще мыслить конфликт в философии, если отказаться от наивной геометрии правого и левого.

Есть те, кто платит и считает, что покупает мыслителя, то есть покупает предсказуемый дискурс и управляемую критику.

Но так ли это?

И вообще работает ли этот товарищ Рокхилл на еще более страшные тайные силы, которые этой книгой заметают следы?

Может это такие файлы Эпштейна-постгегеля, которые нам показывают лишь чтобы отвлечь наше внимание от чего-то более важного?

Жаль, что всей правды мы не узнаем…

Но если вы все же очень переживаете, что в традиционной институции контора вот-вот промоет вам мозги психо-эко-пост-нормой, то у вас есть решение!

Через неделю я сделаю реран курсов о философии Кьеркегора.

А также о философии любви.

Анонс с ценой и условиями воспоследует скоро, автор совсем не агент никаких спецслужб.

Ведь правда?

Письма к старому товарищу

Сергей Коретко пишет на наш комментарий с Антоном Сюткиным свой метакомментарий.

Насколько я понимаю, Сергей скорее согласен с нашим журналом, но вежливо говорит, что доля правды в обвинениях Рокхилла есть и тут тоже следует признать, что все-таки грантовая форма влияет на мышление.

Я этого не отрицаю, но и утверждать как моральную оценку все же не вижу возможным.

Вопрос о том, купили ли интеллектуала или он переиграл нанимателя и что первично, вопрос о курице или яйце.

Если я спрошу вас: Что раньше: курицо или яйцо? Вы поморщитесь и скажете: неважно.

А я встану и скажу: «Вот дураки: сначала я сказал курица. Значит она и появилась раньше».

Мне кажется, что морализм разгоняемый даже скорее читателями Рокхилла выглядит примерно так. Давайте на примерах давно минувших дней, чтобы было спокойнее.

Что важнее в теории европейского субъекта, Людовик Четырнадцатый, который влил огромные деньги в иезуитские коллежи, что пользовались небывалыми привилегиями или Рене Декарт, что в одном из них учился?

Получал ли Декарт гранты в этом смысле? На языке наших коррупционных разоблачений: была бы теория европейского субъекта без госзаказа от Короля Солнце ненавидившим гугенотов?

Скорее всего не было бы, но внимание - второй вопрос: насколько «Рассуждение о методе» исчерпывается этим? Мне так не кажется.

При том, что Декарт и правда ругает реформаторскую теологию в менее известных работах, но в итоге одним из первых будет выступать за меж-христианскую религиозную толерантность.

Думал ли он об этом при начале обучения в иезуитском колледже, что сформулирует нечто подобное?

И вот это действительно доказывает, что жизнь, как говорит Сергей, не классная комната.

Поэтому интеллектуалы собственно и ищут источники финансирования, и вообще: мыслитель не только тот, кто умный.

Интеллектуал — это ещё и тот, кто продвинул свои идеи в данных ему исторических условиях, которые никогда не располагают к мысли.

Вот тех, кто продвинул мы, собственно, и знаем. Они заслуживают наше признание, хотя пока продвигали моральными образцами не были.

Подводя итог: в работе интеллектуала всегда есть нечто неапроприуруемое моральной оценкой.

Привычку к ней важно преодолевать, хотя бы потому, что интеллектуалы более всех переоценивают свои возможности в влиянии на мир.

Никто до конца не знает, кто и чьим агентом откажется, короче говоря.

Repetitio est mater studiorum

Считается, что свои лекции лучше не повторять. Во всяком случае, лично я ни разу не выступал с одной и то же темой.

Но что, если тема хорошая?

А ещё тему повторения как философскую фигуру явно недооценивают у Кьеркегора, а Марка Фишера вообще читают слишком публицистически.

В общем, в эту пятницу в «Дале» вновь выступлю о Фишере и Кьеркегоре! Узнаю на себе возможно ли повторение, что сильно прояснит вопрос об отчаянии.

И вас всех буду рад видеть!

16 января в пятницу в 19:00 лекция «Универсалистские теории отчаяния: Марк Фишер и Серен Кьеркегор» #лекция

→ зарегистрироваться

Аннотация от автора
Марк Фишер сегодня подвергается воздействию им же открытого принципа капиталистического реализма: каждый год в мире выходит несколько его «новых книг». Он только что погибшая молодая рок-звезда, и слишком многие читают его как раз за трагический финал, а не за содержание теории.

Фишер относится к традиции, которую можно назвать «универсалистской теорией отчаяния». И первым её плацдармом является философия Серена Кьеркегора, у которого обнаруживаются схожие проблемы.

На лекции мы обсудим, как Кьеркегор помогает Фишеру не оставаться в исключительно рамках публицистической полемики о непреодолимости позднего капитализма, а Фишер Кьеркегору — не быть подпоркой французского экзистенциализма.

Кто ведет
Андрей Денисов — философ, преподаватель философии, аспирант ЕУСПб (центр практической философии «Stasis»), автор тг-канала «Страсть знания».

→ Вход свободный, но надо зарегистрироваться: https://filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/3759496/

Анонс анонса

Завтра здесь будет выложен анонс реранов моих курсов “Страсть всех страстей: философия любви” и “Серен Кьеркегор: рыцарь веры.” Это будут минигруппы, до 5-ти человек.

Рад отметить, что курсы не остались неизменными, отдельно благодарен тем, кто посетил данные курсы в первый раз. Я переслушивал наши записи и многое понял, что улучшить.

Раньше было десять, а теперь по 12 занятий.

В философию любви я добавил Симону Вейль, в чем очень помогла новая литература на её тему.

Вейль не хватало в первом разговоре и я очень рад, что теперь удастся.

В курс про Кьеркегора, благодаря новым знакомствам, я добавил тему повторения, которая была игнорирована из-за недостаточности по занятиям.

В общем, должно быть ещё чуть лучше!

Хонтология

Обычно хонтология визуализируется, во всяком случае, если верить художественным редакторам фишеровских книг, как геометрические фигуры на темном фоне.

Отчасти интуиция верна, ведь Фишер начинает свой недолгий интеллектуальный век с исследований плоской геометории, которая видится ему в готике.

Но все же главное, что вначале растягивается, теряя плотность.

Пространство и время перестают быть корреляционными, утрачивая свою априорность.
Мне думается, что Жорж Сёра и его «Остров Гранд-Жатт» лучше подходят.

Это пуантилизм, такая картина исполнена мелкими точечными мазками, почти что точками.

Офисные сотрудники схожим образом, томясь от скуки по-пуантилистки выкладывают булавками картины на досках под заметки.

Оптически целое возникает только на дистанции, вблизи же хаос россыпи. Издалека недоступная для твоего участия сцена. Это и есть фишеровская хонтология, когда настоящее собрано из микро-фрагментов прошлого, лишенных их целости.

И “яркие цвета” для хонтологии совершенно не помеха.

Редакция обращает внимание

Тем временем, мои друзья и товарищи в ЕУ делают конференцию по психоанализу.

Обратите взгляд!

Сам я хотел бы там рассказать о том, где заканчивается анализ, можно ли это определить вообще?

И существуют ли философски обоснованные стратегии обоснования этого формального, на первый взгляд, вопроса.

💥Дорогие коллеги! 25-26 февраля 2026 приглашаем вас к участию в конференции «Современность психоанализа: вызовы и горизонты»

👩🏻‍🎓Мы ждём заявки от практикующих психоаналитиков и/или исследователей, заинтересованных в критическом осмыслении границ психоаналитической теории, ее отношений с философским и политическим дискурсами, а также всех тех, кому есть что сказать о месте психоанализа в современности с ее вызовами и тупиками.

Для участия заполните Яндекс форму (ссылка)

Дедлайн подачи заявок: 31 января 2026

🪢Обсудим пределы применимости психоаналитической методологии, обратимся к месту и роли логико-топологического аппарата психоанализа в теории и практике, поговорим о современной клинике психоанализа, и, конечно, о взаимности и противоречиях психоанализа и философии.

Предусмотрено очное и онлайн участие

📅 Когда: 25-26 февраля 2026
📍 Где: Европейский университет в Санкт-Петербурге

К вопросу о чувстве в эпоху его психологической воспроизводимости

Сегодня разыгрывается, в разных формах с 1980-х, спор масштаба адорновско-беньяминовского. Тогда обсуждали судьбу искусства в эпоху технической воспроизводимости.

Для Адорно принципиальной была автономия и элитарность как условие критической силы. В этой оптике искусство сохраняет собственную негативность и за счёт этого сопротивляется превращению в управляемую функцию массовой культуры.

Для Беньямина утрата ауры открывала возможность политизации восприятия и формирования нового коллективного чувства.

В том споре ключевой нерв проходил через вопрос о соотношении коллективного и индивидуального. Сейчас центр тяжести смещается к чувственности.

Эквивалент ставки сегодня заключается в том, сохраняет ли аффективность автономный статус или является основанием самого порядка?

Поэтому так искрит массовая психология. В перспективе наследующей Адорно, коллективное чувство мыслится как структурно пассивное. Автономия приписывается разуму, тогда как чувства рассматриваются как канал встраивания субъекта в поздний капитализм.

Наиболее заметным эффектом этого производства часто называют депрессивные модальности.

В эту линию анализа вписываются Бён Чхоль Хан с концептом психополитики, Бернар Стиглер с идеей психовласти и Шошана Зубофф с тезисом о поведенческом прогнозировании.

У Хана власть формирует субъекта, который принимает принуждение за свободу и воспроизводит самoэксплуатацию.

У Стиглера психовласть работает через захват внимания, делая управляемой саму способность желать и различать, поэтому коллективное чувство выступает средой управления.

У Зубофф человеческий опыт превращается в поведенческие данные, из которых собираются продукты предсказания и выстраиваются механизмы модификации поведения.
Из этого вытекает общий для этих очень разных по генезису авторов вывод.

Мы можем лишь выживать, адаптировать жизнь к среде управления. Чхоль Хан призывает к паузе, негативности и практикам созерцания, которые восстанавливают способность удерживать реакцию.

У Зубофф акцент смещается к политико-правовым мерам: обозначению режима, ограничению рынков поведенческого прогнозирования, усилению прав и демократического контроля, причем, конечно, непонятно за счет кого и чего. У Стиглера ответ формулируется институционально и связан с перенастройкой техник внимания и коллективных практик заботы, в том же ключе.

И признаться, сам я вначале стоял скорее на этих моралистических позициях, но последние пару лет думаю, что это, как минимум, скучно, как максимум, лишает доверия к самому чувству.

Эти авторы во многом правы в описании мотивации позднекапиталистического субъекта, который строит всё более сложные пространства экранирования собственных переживаний, от блогов до кабинетов специалистов.

Эта мотивация часто имеет адаптивный характер, связанный с тревогой собеседований, с требованиями продуктивности и с необходимостью оставаться функциональным.

Такая мотивация не исчерпывает происходящее, считать иначе значит впасть в демофобию. Человек не управляет полностью тем, что намеревается извлечь из собственных чувств.

Внутри работы с пассивностью открывается своя логика активности, которая выводит за пределы исходной задачи. Поэтому мне ближе фишеровски-беньяминовская позиция.

Она исходит из того, что внимание и аффекты являются не только объектом управления, но и возможностью невозможного, где частное страдание получает универсальный статус.

В каждом отдельном случае решается, чем окажется работа с чувствами. Она может закрепиться как техника адаптации и поддержания функциональности.

Но может стать практикой, которая возвращает способность желать и воображать другое.

Я считаю, что верить надо в каждого отдельного человека, который входит в эти практики, а не заранее списывать их в пользу позднего капитализма.

Критическая позиция не должна превращаться в запрет на надежду.

Её задача состоит в том, чтобы удерживать возможность выхода и не отнимать у другого право на внутренний поворот, который не никогда не сводится к адаптации.