Идеи в массы, а массы в идеи!

80 лет назад Вальтер Беньямин и Теодор Адорно вели спор об искусстве в эпоху его технической воспроизводимости.

Московские коллеги его продолжают на уровне метафилософского комментария, советую обратить внимание!

Приходите выяснить, соотносится ли массовая культура и философия!

Чувства заявили о себе

Рад сообщить, что прием заявок на конференцию «Чувства дают сдачи» завершен.

Мы рады, что вам так интересно выступить у нас. К пятому числу мы должны вам всем ответить.

Нам пришло (не считая тех, кто прислал оргам в лички и их самих) всего каких-то 140 заявок.

Помогите…

(Авто)солидарность

В полночный час к вам пришел, чтобы рассказать о том, что узнал, пока весь день читал заявки на «Чувства дают сдачи».

Сегодня с десяти утра до десяти вечера оценивал поданные тезисы, и посередине этого процесса меня осенило: а что на эту тему GPT?

Я не собирался ему передоверить свое мнение и оценку, но всегда интересно сравнивать: насколько я сам машина?

Насколько мой выбор линеен и очевиден внутри языковых моделей?

Прогнал через него 60 заявок и, как уже опытный промт-инженер, направил запрос на проведение измерений, расписав максимально подробно, уточнив у него, что и как он понял.

И внезапно для меня GPT, как мы все знаем, совершенно не склонный спорить с вопрошающим, сильно разошёлся со мной в рейтингах.

Он выдвигает высокие оценки и более слабым заявкам, повышая им квалификацию.

Сначала я подумал: «Всё-таки робот не может написать симфонию!»

А потом я пересмотрел исходящие от нас эффекты измерения, и до меня дошло: «Он же просто двигает своих!»

Тезисы GPT, собственно, написаны с помощью его же генерации!

Выбрал сам себя!

Причём там, где это поколение более очевидно.

Вот, видимо, такая автосолидарность, то есть сочувствие, проявляемое к себе.

Если что действительно очевидно, так это то, что далеко не везде будут в аналогичной ситуации заморачиваться с этим, чтобы это рефлексировать.

И это значит, что скоро наступит день, когда сгенерированные спикеры подадут заявки таким же модераторам.

На конференции сгенерированные видеодокладчики читают нейропублике свои размышления, а зал утонет в интершуме аплодисментов.

От понимания этого проведения конференции хочется только скорее, ведь кто знает, сколько у меня ещё будет такая привилегия?

Не Хайдеггером единым

Ж.-П. Сартр и его «Очерк теории эмоций» (Esquisse d’une théorie des émotions) остаются, на мой взгляд, недооценёнными. Часто утверждают, что Сартр лишь пересказывает хайдеггеровские интуиции литературным языком, психологизируя их.

Хотя я не принадлежу к числу поклонников Сартра и до сих пор не вполне понимаю, почему Фредерик Джеймисон так высоко его ценил, в области философии эмоций Жан-Поль демонстрирует самостоятельность.

Чем глубже размышляешь о возможном корпусе «канонических» текстов по философии эмоций, тем яснее становится, что без Сартра никуда.

В «Очеркe теории эмоций» Сартр формулирует не просто психологическое описание эмоциональных состояний, а динамическую структуру, которую можно назвать диалектической.

Полюсами этой структуры являются действие, проявляющее себя как эмоция, и рефлексия, возвращающая эмоцию сознанию.

Сартр пишет:

«Конечно, на эмоцию всегда может направляться рефлексивное сознание. В этом случае эмоция предстает как структура сознания. Она имеет смысл, она что-то значит для моей психической жизни. Очищающая рефлексия феноменологической редукции может воспринимать эмоцию постольку, поскольку эмоция конституирует мир в магической форме. „Я считаю его ненавистным, потому что я в гневе“».

Эмоции — как позитивный способ структурирования мира. Когда мы гневаемся, печалимся или радуемся, мы не просто реагируем на обстоятельства.

Эмоция становится формой взаимодействия с миром, посредством которой мир начинает отвечать нам и, если нам хватает убедительности, магически изменяться нами. Эмоция не вторична по отношению к ситуации: в определённом смысле именно эмоция раскрывает ситуацию, делая явной её напряжённость.

В эмоциональном состоянии мир перестает быть пространством рациональной координации целей и средств и приобретает черты магической среды.

Мне кажется, что все «эмоционально заряженные» теории — от конца истории до технической сингулярности и, например, коммунизма, настаивая на необходимости совершенной трансформации мира, прежде всего актуализируют его магическую природу.

«Я знаю, что невозможное возможно», — учат нас Дима Билан и Карл Маркс одновременно, и это «я знаю» магическое в сартровском смысле.

И всё это приводит к существенному отличию от Хайдеггера. У Хайдеггера фундаментальные настроения (Grundstimmungen) определяют горизонт бытия-в-мире как нечто данное.

Они раскрывают мир, но не являются актом сознания. У Сартра эмоция не есть пассивная открытость.

Эмоция действует: она преобразует ситуацию, придаёт миру новый смысл, создаёт другой модус возможного.

Примеры, которые приводит Сартр, подчёркивают это. Ребёнок, который, не сумев достать игрушку, начинает плакать, не просто выражает фрустрацию.

Его плач изменяет структуру мира: игрушка перестаёт быть целью, а сама ситуация окрашивается в тон беспомощности и ожидания заботы. Это поймёт всякий футбольный болельщик, наблюдавший за проигрышем команды по ходу матча, но поддерживавший своих ещё сильнее.

Они не вмешиваются в игру напрямую, но их эмоциональная энергия меняет атмосферу события, укрепляет уверенность игроков и действительно способна влиять на исход матча.

Это не психологическая иллюзия, а проявление того, что эмоции создают мир в магическом измерении.

Философская значимость концепции Сартра в том, что она избегает редукций не отказываясь от собственно эпохе.

Эмоция не сводится ни к физиологии, ни к когнитивной терапевтически ориентированной оценке, ни к культурным тропам.

Она представляет собой акт, который преобразует сам способ бытия-в-мире. Эмоция имеет смысл и является производящей смысл, являясь не объектом, в источником рефлексии.

Она не нуждается в оправдании и не встроена во внешние нормативные схемы: она уже является феноменологическим фактом, по ту сторону экзистенциальной метафизики и эмпирической психологии в равной степени.

Слабый и сильный автор

Хочу продолжить мысль из прошлого поста, отвечая на комментарий Андрея Герасимова.

Я во многом согласен с Гарольдом Блумом, его книга “Тревога влияния” мне симпатична.

По Блуму всякий рождается потенциальным автором вокруг канона прошлого, и единственный способ стать актуальным, перестав быть потенциальным, вписать себя в канон засчет агональной интерпретации.

Я бы даже заострил тезис Блума, потому что он пишет об авторах типа Шекспира или Данте, которые и были зачинателями канона, современный сильный автор по сути ведет борьбу скорее со структурами, что это канон поддерживают.

Такой автор не сводится ни к редактору, ни к простому писателю: автор — это прежде всего тот, кто научился выдерживать структуру давления и, с одной стороны, соответствовать ее требованиям.

Затем же автор перестает быть просто писателем, переподчиняя это пространство себе.

Так, Карл Маркс фактически переподчинил себе пространство немецкого идеализма. Его интерпретация не одна из многих; напротив, очень непросто и проблематично делать вид, согласно которому различные трактовки равновесны.

Маркс не был единственным, писавшим о немецком идеализме в свою эпоху, но именно он стал интерпретатором, без которого невозможно обойтись.

Между тем существовали и другие: Якоб Фриз, Иоганн Риттер, Фридрих Бенеке.

Кто из вас знает хотя бы название одной их статьи?

Их тексты не представляют собой менее добросовестные или методологически несостоятельные. Чисто с позиции рецензента они ничем не хуже.

Однако Маркс претендует на значительно больший масштаб, не быть интерпретатором, а самому создать поле интерпретации.

Так и получилось, и если тебе сегодня надо спорить с Марксом - это невозможно сделать без созданного им дискурсивного пространства.

Сам Маркс не видел такого господства своей интерпретаций, даже через 20 и 30 лет после его смерти, он не был мейнстримом в университетском пространстве вообще нигде.

Пушкин был совершенно прав, когда говорил: «Нет, весь я не умру.» только дело финально не в некоторых пиитах, что чтят его, а то что вообще открыл дверь в этот самый подлунный мир. Заполнение его памятью о нем было просто вопросом времени.

В этом смысле автор - гораздо больше, чем человек и его земная жизнь.

Но по итого тот, кого мы зовем или вернее что мы зовем Карл Маркс - сильный автор, тогда как Фриз, Риттер и Бенеке остаются авторами слабой позиции; именно поэтому их голоса можно расслышать лишь в глубинах специализированных монографий, где их цитируют по сути не называя.

Ситуация, конечно, может измениться, но есть подозрение, что точно не в их пользу.

Любая сильная статья, опубликованная в хорошем журнале, содержит десятки отвергнутых рукописей. Я сам, например, являюсь слабым автором: подав семь или восемь статей в разные хорошие журналы, я ни разу не дошёл до финальной публикации больше чего-то кроме краткой рецензии, что, безусловно, является признаком слабости.

Ну, если мы, конечно, не считаем РИНЦ чем-то значимым.

Это не «ошибка» в бытовом смысле: если, как в моем случае, достижение цели ни разу не состоялось, значит, сила приложена не туда и вернее не так, и это фиксирует слабую авторскую позицию.

И, хотя, ударов, поражений и уходов, справедливых по большей части, я полагаю редакторских обвинений в мой адрес, всего этого в моем пути всегда было гораздо больше, чем каких-либо достижений (может быть, разве что преподаю материал я для своего опыта работы лучше среднего своего сверстника), свое движение я продолжаю, сам я, конечно, сдаваться не намерен.

Этот канал тому доказательство, хотя вектор тут и иной.

В конце концов, кто знает, в каком пространстве сегодня становятся автором?

Скоро, очень скоро!

Тем временем, появилась программа нашей конференции.

Всех очень ждем, даже несмотря на совершенно особенно мерзкую в этом декабре погоду, которая, например меня, как человека снегозависимого просто сводит с ума.

Но думаю, у нас вы сможете выйти из этой тягомотины и провести время с чувством!

Зачем философствовать?

Сначала пожалел, что купил. Подумал, что повёлся на кассовый мини-трактат, дешёвый для издателя.

Но потом до меня дошло, что смотреть на книжку надо иначе. Прежде всего это лекции, по типу тех, что ДОД.

Хочу уметь так же: правильный баланс между историей философии и собственной спекуляцией. Мне кажется, что он достигается не за счёт изящества, а потому что Лиотар читает лекции о том, почему он не может философских лекций не читать.

И вот благодаря тому, что есть уровень комментария, речь, которая сама себя проблематизирует, создаёт эффект философской речи.

Философское желание — это отсутствие в присутствии, и внутри занятия философией мы узнаём, что мир, раскрываемый в речи, заигрывает с нами, скрываясь всё глубже.

Как трактат, как цельное высказывание, рекомендовать текст не стану, в этой книге этого и нет. Но как опыт преподавания, который изящно ставит себя под сомнение, не дезавуируя своего авторитета, — очень недурно.

Всем бы так уметь, но все так точно уметь не могут!

К вопросу об иллюзии

Старик Декарт задал неслабый вопрос на уточнение: существует ли мир, а если да, то чем докажем?

Он искал непротиворечивое основание — такую точку, где бы мысль совпала с бытием.

Пускай с некоторыми дуалистическими вывертами его методический скепсис, как известно, не разрушил, а напротив, открыл условие уверенности.

Мысль, усомнившаяся во всём, обнаружила себя как то, что не может быть иллюзией. Далее многие заостряли тезисы и уходили от экивоков Декарта.

Мир сумел уже непротиворечиво оказаться сном, исполнением несбывшегося желания, и даже сам Бог обманщиком.

Но сам акт мышления оставался на своих позициях, держал трансцендентальную оборону.

Мысль готова была пожертвовать всем в угоду автореферентности, в этом возвращении сознания к себе, возможности ссылаться на себя.

Веками так "побеждали" иллюзию.

Но всякому приему свой срок, а артист, даже самый признанный однажды выходит в тираж.

Сегодня мы не можем повторить декартовское «я мыслю» без кавычек, потому что живём в пространстве, где сомнение стало структурным элементом самого опыта.

Поль Рикер в своем эссе “О Фрейде” говорил о том, что в философии существует “традиция подозрения”, для которой недоверие к данности есть её основа.

Помимо Фрейда, он относил туда Маркса и Ницше. Несколько схоже насчет последнего писал об этом Михаил Рыклин в тексте “Пространства ликования”, и тоже связывал подозрение с пост-кантианской традицией.

Мне же думается, что все как раз наоборот, как раз “классическая философия” от платоновской пещеры до гегелевского конкретного - это как раз таки традиция подозрения.

Если это разделение на “классическую” и “современную” мысль вообще принимать, то, на мой взгляд, современность - это отказ искать такие формы, которые описывали бы сущее в совпадении.

Каждый день наступает “новая реальность”, которая если что и значит, что это принятая в своей неустранимости “старая иллюзия”.

Если факты и их интерпретации, образец и подражание принадлежат одной структуре, так ли важно их различать в принципе, чтобы что?

Любое такое различение может носить исключительно религиозный характер, но поскольку оно религиозное, то и происходит на уровне персоны.

Этот опыт можно попробовать описать, но передать невозможно.
После этого возникает вопрос: как же быть тогда философу? Отказываться любить мудрость?

Не думаю, что все так драматично, но уверен, что всем нужно пройти очищение фикционализмом.

Лично для меня книга последнего года - это Ганс Файхингер и его «Философия как если бы».

Он предлагает не разоблачать иллюзии и не бороться с ними, а научиться мыслить, исходя из их неустранимости.

По Файхингеру самая значимая часть наших философских, научных и социальных понятий представляет собой фикции и мы их используем осознанно, прекрасно зная, что они в строгом смысле неверны.

Эти идеи не стремятся к истине и не нуждаются в оправдании через соответствие.

Файхингер различает гипотезы, догмы и фикции. Гипотезы поддаются проверке. Догмы выдают недоказуемое за истинное.

Фикции же заведомо ложны или внутренне противоречивы, но при этом позволяют мышлению и практике функционировать.

Математическая точка без протяжённости, свобода воли, правовое лицо, экономический «идеальный свободный рынок» или “порочный капиталистический рынок”, «я» как простая субстанция. Все это необходимые вымыслы, когда же мы делаем серьезное лицо и говорим, что это никакой не вымысел, то фикция перестает работать.

Также Файхингер интересно обходит моральную критику.
Он подчеркивает, что фикция здесь не равна лжи.

Ложь вообще потому ложь, что претендует на истину и разрушает доверие к возможности рассуждать в принципе.

Фикция не притворяется истинной. Она подчеркивает, что действует как если бы была ею.

В этом смысле фикционализм не отменяет иллюзию, а лишает нас соблазна разоблачить и стать царем горы принципа основания.

Иллюзия этим не устраняется, но может стать другом, перестав быть нашим “извечным врагом”. И, возможно, именно в этом сегодня и заключается минимальная честность мышления.

Парадокс меморизации

Это антинадгробная, противосмертная надпись недавно появилась в арке Ахматовского дома, и в своем докладе «Марк Фишер и Серен Кьеркегор» на нашей конференции я рассказывал почему это и хорошо, и плохо одновременно.

Полностью доклад выложу здесь через пару дней , а это для затравочки!

Новогодние праздники в русской академии

Объявили, что Шанинка окончательно не может принимать студентов.

В личке ситуация раздвоения шанинцев. Одни рыдают, другие говорят: «да работаем мы, хорош истерить.»

Не имею возможности выслать себя корреспондентом на место, чтобы подтвердить или опровергнуть одну из сторон.

Могу сказать лишь одно, что при таком давлении, какое оказывается на интеллектуальное сообщество (не только об академии речь) последние годы — его вообще уже не должно существовать.

А мы существуем, и само по себе — это удивительно, уметь сохранять себя и заниматься чем-то не ради признания от властей или денег — а потому что ты хочешь, чтобы оно просто было.

Наши тексты, и конференции, и переводы выглядят куда скромнее, чем «в прошлой жизни», но все эти события сейчас даются совершенно иными усилиями, и из-за контекста стоят гораздо дороже.

От нас зависит очень мало, отстаивать себя очень тяжело, но никто не знает будущего.

Растворится ли все в туне, закончится ли в очередной раз история русской мысли, но если нам хоть раз повезет, то именно эти скромные и загнанные под пол люди обретут значение.

Таких людей я знаю из Шанинки не мало, и поэтому я не буду заламывать рук, а просто скажу — вы молодцы.

И не только из шанинки, людей таких гораздо больше, чем их должно быть.

И с наступающим всех, обнимаю!

Собственно, выкладываю обещанный доклад, прочитанный мной на "Чувства дают сдачи" в этом году. Посвящен Марку Фишеру и Серену Кьеркегору и их универсалистким теориям отчаяния. Буду рад ответить на вопросы, если смогу! Рад его презентовать тут, так как эти размышления наверняка станут частью будущего курса, посвященного философии Фишера.

Просвещенческой депрессии не существует

Недавно прошел очередной нашумевший стрим на канале «Герасимов и Сюткин», где первый спорил с Артемом Серебряковым на тему того, что нам больше нужно: романтизм или просвещение.

Я — преданный зритель, генеральная уборка в квартире которого только и держится на этих стримах, — отдаю победу Серебрякову.

Прежде всего потому, что я искренне не понимаю, что нового сегодня дает нам Просвещение? Какие новые формы опыта и конфигурации сообществ несет?

Давайте быстро по базе Просвещения, по Кондорсе, Радищеву и Вольтеру: борьба с предрассудками относительно научного знания, с вытекающей отсюда секулярностью; создание технологии рационального управления ресурсами; превращение человека в главный объект науки; постоянное расширение образованного класса. И мне кажется, что в привычной для нас ойкумене вопроса о дефиците этого не стоит.

Просвещение господствует, и поэтому непонятно, в чем состоит его идеал. Это как с идеей свободы и равенства, идущей часто в этом же поле: в длинном 19-м веке, начинающемся в 1780-х, — совершенно очевидные, ясные и простые ориентиры: разделение властей, свержение монархов и сословий и власть законов; чуть позже к этому примкнет равенство полов.

В том смысле, на мой взгляд, как это представляли тогда, — это воплощено сейчас, но мало кому нравится, потому что выяснилось, что это сочетается с отчуждением позднего капитализма.

Мечты авторов Просвещения во многом сбылись, и никакие концлагеря этому не повредили. Более того, все эти ужасы до сих пор принято списывать на романтизм с его национализмом, а не на машинную рациональность просвещения.

Современным сторонникам, скорее, остается сказать: «Его испортили, нам обещали не это, это не подлинное Просвещение».

Но кто сказал, что этого не обещали, а вы просто не читали мелкий шрифт в договоре?

При этом, чего нельзя не отметить на этом канале посвященном философии эмоций, в просвещенческом проекте изначально заложена программа аффективной дисциплины: страсти должны быть не только «поняты», но и сделаны управляемыми.

Всякие пси-практики изобрели ровно тогда, на полях отмечу, что стоики отношения к этому позору не имеют!

Кондорсе формулирует это предельно прямо в «Эскизе исторической картины прогресса человеческого духа» (Десятая эпоха: «О будущих успехах человеческого духа»): «Разве бурность страстей не бывает часто следствием привычек, которым предаются лишь по ложному расчету, или незнания средств сопротивляться их первым движениям, смягчать их, отводить, направлять их действие?»

Именно эта рационализация аффектов, функциональная для меритократической нормы самоконтроля и “правильного расчета”, имеет свою цену: вытесненные тогда аффекты возвращаются нам сегодня с торицей — в виде реактивных чувств, обид и коллективных аффективных вспышек, которые уже невозможно нейтрализовать апелляцией к «идеалу Просвещения.»

Романтизм с его ставкой на искусство, как по мне, на острие современных проблем, давая нам шанс на очищение от аффектов посредством их самих.

И хотя бы поэтому лично я за него, а стрим посмотрите!

Дела ангельские

Для рехристианизации русской мысли сегодня важны ангелы. Первым Владимир Шалларь и его “Ангелы и способы производства” и также его канал “Либертарная теология”, который, он, надеемся лишь пока, бросил вести.

Вслед за Шалларем или одновременно с ним на ангельском заговорили и авторы, от которых рехристинизации не ожидаешь.

Михаил Федорченко добавил к своему левому акселерационизму, рассуждения об ангелах-чат ботах,и спайка у Михаила заискрила ещё ярче.

Но в обоих случаях речь идет о том, как людям понять ангелов, и разговору не хватает взгляда ангелов на нас.

Вот об этом как раз рекомендуемая мной вам книга “Пирамида”, Леонида Леонова. Ангел отправлен Богом в предвоенный СССР с миссией, значение которой он может понять лишь пытаясь понять людей.

Роман на 1500 страниц, пока на первых ста, но уже в восторге. Писался полвека, и читать “Пирамиду” стоит хотя бы ради того, чтобы увидеть как трансформируется писательское сознание.

2026 год за “Пирамидой” первая мысль на его счет.

Ваш дождавшийся морозов, разъевшийся за новогодним столом философ эмоций.

Всех с наступившим! Пару дней канал ещё в отпуске, но вскоре продолжим!

Рождественское

Рождество для меня — праздник подлинного повторения, неизменного повторения того обещания, что надежда есть.

Рождение Спасителя, от которого ведут отсчет времени, есть и буквально повторение смены времени внутри последовательности.

До положенного же этим же рождением и затем воскресением Христа срока.

2025, 2026 и какой 1794-ый на неравном удалении друг от друга, но на одном от точки отсчета.

Я не знаю, какая именно практика/иерархия практик из этого следует.

Это исходит из души и внутри души каждого, я не знаю есть ли способ это формализировать.

Но не имея средств объяснить более внятно — я все равно твердо верю, что альтернатива отчуждению существует и она доступна всякому.

С Рождеством Христовым!