Письмо
Текст написан полгода назад. Выкладывается для того, чтобы поделиться прекрасным, поймать самого себя "на слабо", согреть читателя в ебаный берлинский ноябрь. Никому не посвящен. Персонажи вымышлены, совпадения случайны.
С того момента, как мы попрощались, внутри меня стали происходить вещи, которые я не чувствовал довольно долгое время. Может быть, именно таких чувств у меня и не было никогда.
Будучи уставшим, я очень быстро ехал на своем веле домой. Выезжал на полосы, предназначенные для машин, резко перестраивался, срезал углы, крутил педали как сумасшедший. Ещё и ехал без фонарей и в наушниках с шумодавом под депрессивно-бодрый "The Bends". В общем, вел себя как конченый отморозок. Я не понимал, что происходит внутри меня. Почему у меня такая эйфория? Почему меня заполоняет идея написать для тебя текст о том, как я ехал 20 минут до дома? И вообще о том, что я так и не ответил на твой вопрос, когда меня так крепко обнимали в последний раз. Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос.
Приехал домой, закинул в себя leftover из холодильника, лег на кровать и после пары тщетных попыток заснуть понял все. Сначала я хотел выразить свои чувства тем, что у меня екнуло. Потом подумал, что это гораздо сильнее, чем "екнуло" – как минимум, краш. Потом понял, что это даже сильнее, чем краш.
Меня не отпускает уже неделю. Я сплю по пять часов и просыпаюсь с мыслями о тебе. Вчера я вообще заснул на одной силе воли и все равно проснулся посреди ночи на очень высоком пульсе. Что, в принципе, неплохо – просыпаться посреди ночи из-за чувств к тебе гораздо приятнее, чем от острой боли в ухе, отходоса от бэдтрипа, или от понимания того, что ты безработный гребец на рабочей визе.
Я держал твой образ в голове каждый день. Вернее как, не держал – он просто приходил ко мне в рандомный момент времени. Я сильно терпел, чтобы не написать тебе случайно обо всем, что я чувствую. Я терпел до понедельника, чтобы позвать тебя гулять, чтобы рассказать об этом вслух. Я сублимировал, листая по пятому кругу твой инстаграм. Я не хотел тебя торопить, не хотел захламлять наше общение смолл-толком, мемами, контентом. Да, это тоже признаки внимания, но нахуя такие признаки внимания нужны, если они только сбивают с толку и создают некое чувство двусмысленности? Я просто ждал хорошего момента, чтобы выразить себя.
Я не понимал, почему меня так трясет после одной встречи. Скорее всего, какие-то чувства к тебе появились у меня ещё до встречи с тобой, в моменты, когда мы начали переписываться. Я понял, что у меня сносит крышу от твоего голоса, от твоей интонации, от того, как ты разговоришь, как формулируешь мысль, как звучит твой голос. В конце концов, мне нравится, что ты не стесняешься говорить о своих тараканах в голове, потому что у меня их тоже дохуя.
В общем, у моей крыши сейчас наблюдается полнейший откидос. То, что я чувствую по отношению к тебе, нельзя назвать никаким другим словом, кроме как "безумие". Честное слово, я влюблялся и раньше – но такого отвала башни я за собой не наблюдал довольно давно. Может быть, паранойи таких высоких градусов у меня и не было никогда.
Завершу этот довольно пиздострадальный монолог довольно всратой аллегорией. Если ты все ещё ищешь себе покемона, то я – Пикачу. Поэтому бери меня, не ошибёшься. Просто потому что Пикачу в принципе персонаж интересный. Хоть и сложный.
Текст написан полгода назад. Выкладывается для того, чтобы поделиться прекрасным, поймать самого себя "на слабо", согреть читателя в ебаный берлинский ноябрь. Никому не посвящен. Персонажи вымышлены, совпадения случайны.
С того момента, как мы попрощались, внутри меня стали происходить вещи, которые я не чувствовал довольно долгое время. Может быть, именно таких чувств у меня и не было никогда.
Будучи уставшим, я очень быстро ехал на своем веле домой. Выезжал на полосы, предназначенные для машин, резко перестраивался, срезал углы, крутил педали как сумасшедший. Ещё и ехал без фонарей и в наушниках с шумодавом под депрессивно-бодрый "The Bends". В общем, вел себя как конченый отморозок. Я не понимал, что происходит внутри меня. Почему у меня такая эйфория? Почему меня заполоняет идея написать для тебя текст о том, как я ехал 20 минут до дома? И вообще о том, что я так и не ответил на твой вопрос, когда меня так крепко обнимали в последний раз. Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос.
Приехал домой, закинул в себя leftover из холодильника, лег на кровать и после пары тщетных попыток заснуть понял все. Сначала я хотел выразить свои чувства тем, что у меня екнуло. Потом подумал, что это гораздо сильнее, чем "екнуло" – как минимум, краш. Потом понял, что это даже сильнее, чем краш.
Меня не отпускает уже неделю. Я сплю по пять часов и просыпаюсь с мыслями о тебе. Вчера я вообще заснул на одной силе воли и все равно проснулся посреди ночи на очень высоком пульсе. Что, в принципе, неплохо – просыпаться посреди ночи из-за чувств к тебе гораздо приятнее, чем от острой боли в ухе, отходоса от бэдтрипа, или от понимания того, что ты безработный гребец на рабочей визе.
Я держал твой образ в голове каждый день. Вернее как, не держал – он просто приходил ко мне в рандомный момент времени. Я сильно терпел, чтобы не написать тебе случайно обо всем, что я чувствую. Я терпел до понедельника, чтобы позвать тебя гулять, чтобы рассказать об этом вслух. Я сублимировал, листая по пятому кругу твой инстаграм. Я не хотел тебя торопить, не хотел захламлять наше общение смолл-толком, мемами, контентом. Да, это тоже признаки внимания, но нахуя такие признаки внимания нужны, если они только сбивают с толку и создают некое чувство двусмысленности? Я просто ждал хорошего момента, чтобы выразить себя.
Я не понимал, почему меня так трясет после одной встречи. Скорее всего, какие-то чувства к тебе появились у меня ещё до встречи с тобой, в моменты, когда мы начали переписываться. Я понял, что у меня сносит крышу от твоего голоса, от твоей интонации, от того, как ты разговоришь, как формулируешь мысль, как звучит твой голос. В конце концов, мне нравится, что ты не стесняешься говорить о своих тараканах в голове, потому что у меня их тоже дохуя.
В общем, у моей крыши сейчас наблюдается полнейший откидос. То, что я чувствую по отношению к тебе, нельзя назвать никаким другим словом, кроме как "безумие". Честное слово, я влюблялся и раньше – но такого отвала башни я за собой не наблюдал довольно давно. Может быть, паранойи таких высоких градусов у меня и не было никогда.
Завершу этот довольно пиздострадальный монолог довольно всратой аллегорией. Если ты все ещё ищешь себе покемона, то я – Пикачу. Поэтому бери меня, не ошибёшься. Просто потому что Пикачу в принципе персонаж интересный. Хоть и сложный.
Путешествие в апартеид
Израиль показался мне охуенной страной – как для жизни внутри, так и для антропологических исследований снаружи.
Тель-Авив по вкусу был похож на сладкий нектар из Берлина, Барселоны, Москвы и Дубая. Иерусалим очаровывал своей культурностью и религиозным притяжением, эдакий Стамбул без напряжения мегаполиса. Назарет производил впечатление города с настоящим арабским миром без персидской нефти. Случайно найденный кибуц на Голанских Высотах напоминал коммунистическую сказку, в которой все благополучно и справедливо. На десерт судьба подарила мне заброшенное побережье Мертвого Моря, в котором вокруг тебя – ни души, лишь голубой закат, сливающийся с кристально прозрачной водой.
Всю неделю я проводил в экстазе от впечатлений, постоянных переездов на автобусе и солнечных лучей, накапливая запасы серотонина на надвигающуюся берлинскую зиму с корона-ограничениями.
А потом я шагнул по ту сторону стены с колючей проволокой.
Как только моя нога ступила на палестинскую территорию, небо разразилось проливным дождем. Таким, что на расстоянии трех метров не видно ничего, а под ногами видно только грязь. Доехав до гестхауса, я вспомнил, что он располагается в лагере беженцев. Скитаясь по городу в попытках найти забегаловку с едой, мой разум охватил ядерный микс из эмоций ужаса, стыда, безысходности и паники. Логика твердила, что все в порядке: ты в безопасности, в ситуации не виноват, просто мимокрокодил. Память пыталась убедить меня в том, что я видел картины похуже – например, мумбайский Дхарави. Душа покрывала все тело пеленой отчаяния, которую не разорвать ни чем: ни вином, ни индикой, ни пулей из венлафаксина в голову.
Изначально планируя остаться в Вефлееме на две ночи, я не продержался там и двух часов. Прислушиваясь к инстинкту самосохранения кукухи, я дозвонился до кореша в Иерусалиме с просьбой вписать меня еще на одну ночь. Мне повезло с таймингом: еще пять минут, и мой кореш ушел бы в шаббат, из которого можно выйти лишь в случае ядерной войны.
Через минуту я встретил таксиста по имени Мохаммед. Сначала мы наблюдали за дорожной разборкой местных пацанов: один врезался другому в зад, и вместо вызова ментов они вызывали на подмогу своих братков – классика. Затем мы доехали до гестхауса, я забрал свои вещи и извинился перед ребятами за сумбур. По пути на КПП мы остановились у самого "известного" куска стены с граффити. Отличие от берлинской East Side Gallery, в том, что, помимо стрит-арта, эта стена все еще изолирует одну когорту людей от другой.
Меня охватило отчаяние во второй раз. Вместо сувениров я везу домой уйму вопросов, без ответов на которые я рискну потерять веру в человечество. Почему арабы из Назарета свободны, а арабы из Палестины заточены в бетонной тюрьме? Почему дипломатическое урегулирование конфликта по факту ущемило фундаментальные права человека и установило экономическую блокаду? Почему в 2021 году дети до сих пор боятся не увидеть завтрашнего дня, а матери боятся не увидеть своих детей?
Все еще находясь в пути – и в то же время в шоке – я спросил у Мохаммеда, верит ли он в бога. Он сказал, что все еще верит, не привязывая бога ни к какой религии. Контекст придавал этой довольно банальной фразе житейскую мудрость. Затем я спросил у Мохаммеда, верит ли он в то, что он застанет живым мир и свободу. Он нахмурился и сказал, что не верит. Контекст выстреливал длинную очередь Калашникова в мишень надежды о светлом будущем. Мы проезжали через пару граффити от Бэнкси. Дабы сбить горечь момента, Мохаммед предложил остановиться, чтобы я сделал фото на память. От этой идеи меня разъебало еще сильнее.
Расплатившись за экскурсию по урбанистической тюрьме, я выходил из машины, пытаясь унять дрожь до костей. Мохаммед это почувствовал и тоже вышел из машины. Я его крепко обнял, пожелав ему беречь себя и своих детей. Я не дал себе ни времени, ни слабости на слезы. Но в ту минуту слезы были необязательны – за меня плакал дождь.
Израиль показался мне охуенной страной – как для жизни внутри, так и для антропологических исследований снаружи.
Тель-Авив по вкусу был похож на сладкий нектар из Берлина, Барселоны, Москвы и Дубая. Иерусалим очаровывал своей культурностью и религиозным притяжением, эдакий Стамбул без напряжения мегаполиса. Назарет производил впечатление города с настоящим арабским миром без персидской нефти. Случайно найденный кибуц на Голанских Высотах напоминал коммунистическую сказку, в которой все благополучно и справедливо. На десерт судьба подарила мне заброшенное побережье Мертвого Моря, в котором вокруг тебя – ни души, лишь голубой закат, сливающийся с кристально прозрачной водой.
Всю неделю я проводил в экстазе от впечатлений, постоянных переездов на автобусе и солнечных лучей, накапливая запасы серотонина на надвигающуюся берлинскую зиму с корона-ограничениями.
А потом я шагнул по ту сторону стены с колючей проволокой.
Как только моя нога ступила на палестинскую территорию, небо разразилось проливным дождем. Таким, что на расстоянии трех метров не видно ничего, а под ногами видно только грязь. Доехав до гестхауса, я вспомнил, что он располагается в лагере беженцев. Скитаясь по городу в попытках найти забегаловку с едой, мой разум охватил ядерный микс из эмоций ужаса, стыда, безысходности и паники. Логика твердила, что все в порядке: ты в безопасности, в ситуации не виноват, просто мимокрокодил. Память пыталась убедить меня в том, что я видел картины похуже – например, мумбайский Дхарави. Душа покрывала все тело пеленой отчаяния, которую не разорвать ни чем: ни вином, ни индикой, ни пулей из венлафаксина в голову.
Изначально планируя остаться в Вефлееме на две ночи, я не продержался там и двух часов. Прислушиваясь к инстинкту самосохранения кукухи, я дозвонился до кореша в Иерусалиме с просьбой вписать меня еще на одну ночь. Мне повезло с таймингом: еще пять минут, и мой кореш ушел бы в шаббат, из которого можно выйти лишь в случае ядерной войны.
Через минуту я встретил таксиста по имени Мохаммед. Сначала мы наблюдали за дорожной разборкой местных пацанов: один врезался другому в зад, и вместо вызова ментов они вызывали на подмогу своих братков – классика. Затем мы доехали до гестхауса, я забрал свои вещи и извинился перед ребятами за сумбур. По пути на КПП мы остановились у самого "известного" куска стены с граффити. Отличие от берлинской East Side Gallery, в том, что, помимо стрит-арта, эта стена все еще изолирует одну когорту людей от другой.
Меня охватило отчаяние во второй раз. Вместо сувениров я везу домой уйму вопросов, без ответов на которые я рискну потерять веру в человечество. Почему арабы из Назарета свободны, а арабы из Палестины заточены в бетонной тюрьме? Почему дипломатическое урегулирование конфликта по факту ущемило фундаментальные права человека и установило экономическую блокаду? Почему в 2021 году дети до сих пор боятся не увидеть завтрашнего дня, а матери боятся не увидеть своих детей?
Все еще находясь в пути – и в то же время в шоке – я спросил у Мохаммеда, верит ли он в бога. Он сказал, что все еще верит, не привязывая бога ни к какой религии. Контекст придавал этой довольно банальной фразе житейскую мудрость. Затем я спросил у Мохаммеда, верит ли он в то, что он застанет живым мир и свободу. Он нахмурился и сказал, что не верит. Контекст выстреливал длинную очередь Калашникова в мишень надежды о светлом будущем. Мы проезжали через пару граффити от Бэнкси. Дабы сбить горечь момента, Мохаммед предложил остановиться, чтобы я сделал фото на память. От этой идеи меня разъебало еще сильнее.
Расплатившись за экскурсию по урбанистической тюрьме, я выходил из машины, пытаясь унять дрожь до костей. Мохаммед это почувствовал и тоже вышел из машины. Я его крепко обнял, пожелав ему беречь себя и своих детей. Я не дал себе ни времени, ни слабости на слезы. Но в ту минуту слезы были необязательны – за меня плакал дождь.
👍2
[текст опять занял на два поста, а сокращать жалко – пожалуйста, оставляйте комментарии под вторым постом]
Мертвецы
Мы не боимся своей смерти так, как боимся смерти своих близких.
Прабабушка – или, как мы ее звали, "бабушка Ася" – была лучиком света в моем провинциально-панелечном детстве. Вплоть до последнего дня своей жизни бабушка рассказывала мне истории из своей жизни. О том, как спокойно – и в то же время страшно – жилось в тылу нацистов на Кубани. Как дочь ее, трех лет от роду, затерялась посреди окопов. Как муж – мой прадед – вернулся из Германии, невольно обменяв одно легкое на велосипед с прилавка заброшенного магазина. Как с ними в послевоенном Тихорецке жила собака. Собака была настолько умной, что предвидела свою кончину и спокойно ушла на свалку, дабы никому не доставлять неудобств – в частности, боль и горечь.
Со временем до меня дойдет, что мы не такие умные, как собаки.
Бабушка Ася родилась в 1917 году, поэтому никто толком не помнил ее день рождения – ни в семье, ни в селе, ни в паспортном столе. Поэтому мы праздновали ее level-up 22 апреля – в день рождения Ленина. Отмечая свои 90 лет, бабушка Ася, как обычно на празднике, пила вино и улыбалась как-то по-доброму, по-старчески. А на следующий день умерла.
Умирала она долго, начиная с утра и заканчивая поздним вечером. К сожалению или к счастью, я не помню финальный диагноз, но четко помню то страшное лицо, что я увидел на ней в тот день. С лица куда-то пропали морщины и складки, кожа казалась буквально натянутой на череп. Вкупе с гримасой боли от недостатка кислорода бледное лицо бабушки было похоже на образ зомби из очередного блокбастера про "неминуемый Апокалипсис".
После того, как скорая зафиксировала время смерти, ее дочь – по совместительству моя бабушка отказалась воспользоваться услугой "Заберем тело до церемонии" от похоронного бюро. Думаю, бабушку больше мотивировало чувство тотального недоверия к окружающим, нежели попытка сэкономить. Поэтому до похорон пришлось спать две ночи в соседстве с безжизненной высохшей пародией на родного сердцу человека. Чтобы было не так страшно, с бабушкой спала ее дочь – по совместительству моя мать – но со стороны казалось, что это только усугубляло ситуацию. Будь я на их месте, меня бы наверняка переебало так, что ни один альбом КиШа, Ramones и Misfits, заигрывающих с мертвечинной тематикой, меня бы на ноги не поднял.
Когда весь этот ужас кончился, наша семья усвоила один важный урок – ни в коем случае не держать поблизости мертвого человека, сколь близким бы он не был. Сейчас у бабули есть заначка на эту услугу для себя, жаль только по инфляции не индексируется.
15 лет спустя я попадаю из рассказов о страшном мире войны и сталинизма в реалии странного мира локдаунов и пандемии. За ручку меня держит девушка по имени Зоя. Так мы держались вплоть до конца первого локдауна. Наблюдая за страшными новостями о переполненных больницах, мы были счастливы, что с нами все хорошо. Искренняя взаимная любовь генерировала непрерывные выбросы дофамина и серотонина. Но в первый день после ослабления ограничений сказка о влюбленных голубках закончилась. Нас жутко переебало – причем не одинаково, а каждого по-своему.
Когда кредит гиперкомпенсации детских травм подходит к концу, а чувство влюбленности сходит на нет, наступает время расплаты. Эта ситуация описывается в научно-медицинских словарях не иначе, как словом "депрессия". Где-то на подсознательном уровне человек делает выбор между выплеском чувства агонии на окружающий мир и возведением баррикад вокруг себя нелюбимого в целях самоизоляции. Я выбрал второе, потому что моя мама когда-то выбрала себе первое, и мне было из-за этого очень плохо. Избегал неибежных конфликтов, все еще живя с Зоей по выработанной привычке. Оборвал связь со своим социальным кругом, дабы мой образ умного и успешного пацана не закисал в глазах смотрящего. Убивал глаза в Playstation на только что купленную плазму паршивого качества.
Мертвецы
Мы не боимся своей смерти так, как боимся смерти своих близких.
Прабабушка – или, как мы ее звали, "бабушка Ася" – была лучиком света в моем провинциально-панелечном детстве. Вплоть до последнего дня своей жизни бабушка рассказывала мне истории из своей жизни. О том, как спокойно – и в то же время страшно – жилось в тылу нацистов на Кубани. Как дочь ее, трех лет от роду, затерялась посреди окопов. Как муж – мой прадед – вернулся из Германии, невольно обменяв одно легкое на велосипед с прилавка заброшенного магазина. Как с ними в послевоенном Тихорецке жила собака. Собака была настолько умной, что предвидела свою кончину и спокойно ушла на свалку, дабы никому не доставлять неудобств – в частности, боль и горечь.
Со временем до меня дойдет, что мы не такие умные, как собаки.
Бабушка Ася родилась в 1917 году, поэтому никто толком не помнил ее день рождения – ни в семье, ни в селе, ни в паспортном столе. Поэтому мы праздновали ее level-up 22 апреля – в день рождения Ленина. Отмечая свои 90 лет, бабушка Ася, как обычно на празднике, пила вино и улыбалась как-то по-доброму, по-старчески. А на следующий день умерла.
Умирала она долго, начиная с утра и заканчивая поздним вечером. К сожалению или к счастью, я не помню финальный диагноз, но четко помню то страшное лицо, что я увидел на ней в тот день. С лица куда-то пропали морщины и складки, кожа казалась буквально натянутой на череп. Вкупе с гримасой боли от недостатка кислорода бледное лицо бабушки было похоже на образ зомби из очередного блокбастера про "неминуемый Апокалипсис".
После того, как скорая зафиксировала время смерти, ее дочь – по совместительству моя бабушка отказалась воспользоваться услугой "Заберем тело до церемонии" от похоронного бюро. Думаю, бабушку больше мотивировало чувство тотального недоверия к окружающим, нежели попытка сэкономить. Поэтому до похорон пришлось спать две ночи в соседстве с безжизненной высохшей пародией на родного сердцу человека. Чтобы было не так страшно, с бабушкой спала ее дочь – по совместительству моя мать – но со стороны казалось, что это только усугубляло ситуацию. Будь я на их месте, меня бы наверняка переебало так, что ни один альбом КиШа, Ramones и Misfits, заигрывающих с мертвечинной тематикой, меня бы на ноги не поднял.
Когда весь этот ужас кончился, наша семья усвоила один важный урок – ни в коем случае не держать поблизости мертвого человека, сколь близким бы он не был. Сейчас у бабули есть заначка на эту услугу для себя, жаль только по инфляции не индексируется.
15 лет спустя я попадаю из рассказов о страшном мире войны и сталинизма в реалии странного мира локдаунов и пандемии. За ручку меня держит девушка по имени Зоя. Так мы держались вплоть до конца первого локдауна. Наблюдая за страшными новостями о переполненных больницах, мы были счастливы, что с нами все хорошо. Искренняя взаимная любовь генерировала непрерывные выбросы дофамина и серотонина. Но в первый день после ослабления ограничений сказка о влюбленных голубках закончилась. Нас жутко переебало – причем не одинаково, а каждого по-своему.
Когда кредит гиперкомпенсации детских травм подходит к концу, а чувство влюбленности сходит на нет, наступает время расплаты. Эта ситуация описывается в научно-медицинских словарях не иначе, как словом "депрессия". Где-то на подсознательном уровне человек делает выбор между выплеском чувства агонии на окружающий мир и возведением баррикад вокруг себя нелюбимого в целях самоизоляции. Я выбрал второе, потому что моя мама когда-то выбрала себе первое, и мне было из-за этого очень плохо. Избегал неибежных конфликтов, все еще живя с Зоей по выработанной привычке. Оборвал связь со своим социальным кругом, дабы мой образ умного и успешного пацана не закисал в глазах смотрящего. Убивал глаза в Playstation на только что купленную плазму паршивого качества.
В какой-то момент эскапизм достиг апогея. Мы с Зоей окончательно перестали понимать друг друга. Вчера в голове была мысль "to get through the day", сегодня – лишь вскрыться иль выйти в окно. Я шантажирую этой мыслью Зою, называю ее блядью, что ходит по кругу, выставляю ее причиной всех своих проблем и болячек. Это дно, с которого дальше либо подъем, либо трансформация образа мертвеца изнутри наружу. Я поднялся, оставив карьере статус безработного, а Зое – порезы и ссадины от осколков своего разрушенного эго.
Через год после финала сей мелодрамы мы встретимся с Зоей и искренне поблагодарим друг друга за все хорошее, усвоив один важный урок – ни в коем случае не держать поблизости мертвого человека, сколь близким бы он не был. Человека стоит взять за руку и отвести за профессиональной помощью к специалисту. А там тихим сапом и свет в конце туннеля откроется. Сейчас у меня есть термин на эту услугу для себя, жаль только страховкой не покрывается.
Берегите себя и своих близких. Быть мертвым внутри столь страшно, сколь мертвым снаружи.
Через год после финала сей мелодрамы мы встретимся с Зоей и искренне поблагодарим друг друга за все хорошее, усвоив один важный урок – ни в коем случае не держать поблизости мертвого человека, сколь близким бы он не был. Человека стоит взять за руку и отвести за профессиональной помощью к специалисту. А там тихим сапом и свет в конце туннеля откроется. Сейчас у меня есть термин на эту услугу для себя, жаль только страховкой не покрывается.
Берегите себя и своих близких. Быть мертвым внутри столь страшно, сколь мертвым снаружи.
штош, подкину вам еще под новогоднюю елочку лонгрид о моем всратом путешествии в город-призрак на берегу моря
рекомендуется к прочтению в томительном ожидании боя курантов на Спасской башне
P.S.: отныне все "блоггерское", что выходит из меня, будет публиковаться в Вастрик.Клуб. аминь
https://vas3k.club/post/13358/
рекомендуется к прочтению в томительном ожидании боя курантов на Спасской башне
P.S.: отныне все "блоггерское", что выходит из меня, будет публиковаться в Вастрик.Клуб. аминь
https://vas3k.club/post/13358/
Вастрик.Клуб
Вароша: Кладбище Турпакетов — Вастрик.Клуб
Всратый трэвел икспириенз, который мы заслужили
Питч
О, я здесь был. В Австралии, на Гавайях, во Флориде был, в Японии... Ну и что? То же самое, что…
Питч
О, я здесь был. В Австралии, на Гавайях, во Флориде был, в Японии... Ну и что? То же самое, что…
🔥8💩4👍1🎉1
Весточка с Зоны
Я рад, что у тебя все хорошо. Что жизнь бьет ключом. Что классные моменты у тебя проходят один за другим. Что тебе нравится этот город. Что ты рада меня видеть.
Но мне нужно тебе рассказать кое-что важное.
Я рад, что мы познакомились в этом году. Ты поддерживала меня в разные моменты, была готова помочь в случае чего, интересовалась моим самочувствием. Надеюсь, я тоже тебе помог. Мы выстроили вокруг себя островок безопасности, в котором мы можем делиться самым сокровенным и не бояться, что наши чувства останутся непонятыми и непризнанными. Мы прошли через самые душевные места Берлина, заглядывали в кофейни, бары, едальни иммигрантов для эмигрантов.
Все это было замечательно, но я так больше не могу.
Знаешь, после разрыва мой круг общения в какой-то степени обнулился. Меня стали окружать люди со схожими взглядами, образом жизни и, прости хоспади, бэкграундом. Мне было неважно сколько им лет, какого они пола и какой у них статус. Я считал себя максимально открытым к диалогу о чем угодно, открытым к дружеской близости с отмеченными личными границами. Я ошибался.
Пойми, у меня в кругу друзей где-то десять девушек, с которыми я пересекаюсь один-на-один. Как и ты, они все умные, симпатичные и нежные. Как и ты, они все говорят мне, что я парень умный, симпатичный и нежный. Однако по разным и совсем не зависящим друг от друга причинам всё, что они мне могут позволить – прогулки раз в месяц, платоническую эмпатию и обнимашки по заветам британских ученых.
И все бы ничего, но на одиннадцатой меня жесточайше переебало.
Сидя на скамейке на Reuterplatz – центру притяжения хипстоты в Нойкёльне – я падал в бездну, из которой так кропотливо выбирался последний год. Падение слегка смягчили декорации: красно-зеленый шарф Локо, в который я мог прорыдаться, и безлюдный скверик, опустевший в канун Рождества. И все равно я упал. Да так, что меня оттуда не вытащили ни пилюли от Доктора Айболита, ни веганское мороженное из био-магазина, ни голливудская мелодрама третьей свежести с хэппи-эндом. Кто бы мог подумать, что чувство бесконечной френдзоны может причинить столь жуткую боль.
Jetzt ist Schluss, meine Liebe. Я тебе могу предложить три варианта.
Первый – отойти назад. Отдалимся друг от друга на социальную дистанцию в полтора километра, периодически поспрашивая друг друга как дела. Мне все еще важно твое мнение, что бы там со мной не происходило.
Второй – шагнуть в толпу. Будем видеться на общих тусовках и болтать как ни в чем ни бывало о прелестях и тяжестях нашей эмигрантской жизни.
Третий – сблизиться.
Я как Джон Таблот из IDLES, не требую от тебя секса мясо в мясо и встреч на постой. Я лишь хочу стать ближе к тебе, стать твоим лучшим другом. Просыпаться с тобой в одной кровати время от времени. Приезжать к тебе через весь город – или даже в другой город. Обнимать тебя, когда в твоей жизни нагрянет очередной пиздец.
Или ты меня.
Я рад, что у тебя все хорошо. Что жизнь бьет ключом. Что классные моменты у тебя проходят один за другим. Что тебе нравится этот город. Что ты рада меня видеть.
Но мне нужно тебе рассказать кое-что важное.
Я рад, что мы познакомились в этом году. Ты поддерживала меня в разные моменты, была готова помочь в случае чего, интересовалась моим самочувствием. Надеюсь, я тоже тебе помог. Мы выстроили вокруг себя островок безопасности, в котором мы можем делиться самым сокровенным и не бояться, что наши чувства останутся непонятыми и непризнанными. Мы прошли через самые душевные места Берлина, заглядывали в кофейни, бары, едальни иммигрантов для эмигрантов.
Все это было замечательно, но я так больше не могу.
Знаешь, после разрыва мой круг общения в какой-то степени обнулился. Меня стали окружать люди со схожими взглядами, образом жизни и, прости хоспади, бэкграундом. Мне было неважно сколько им лет, какого они пола и какой у них статус. Я считал себя максимально открытым к диалогу о чем угодно, открытым к дружеской близости с отмеченными личными границами. Я ошибался.
Пойми, у меня в кругу друзей где-то десять девушек, с которыми я пересекаюсь один-на-один. Как и ты, они все умные, симпатичные и нежные. Как и ты, они все говорят мне, что я парень умный, симпатичный и нежный. Однако по разным и совсем не зависящим друг от друга причинам всё, что они мне могут позволить – прогулки раз в месяц, платоническую эмпатию и обнимашки по заветам британских ученых.
И все бы ничего, но на одиннадцатой меня жесточайше переебало.
Сидя на скамейке на Reuterplatz – центру притяжения хипстоты в Нойкёльне – я падал в бездну, из которой так кропотливо выбирался последний год. Падение слегка смягчили декорации: красно-зеленый шарф Локо, в который я мог прорыдаться, и безлюдный скверик, опустевший в канун Рождества. И все равно я упал. Да так, что меня оттуда не вытащили ни пилюли от Доктора Айболита, ни веганское мороженное из био-магазина, ни голливудская мелодрама третьей свежести с хэппи-эндом. Кто бы мог подумать, что чувство бесконечной френдзоны может причинить столь жуткую боль.
Jetzt ist Schluss, meine Liebe. Я тебе могу предложить три варианта.
Первый – отойти назад. Отдалимся друг от друга на социальную дистанцию в полтора километра, периодически поспрашивая друг друга как дела. Мне все еще важно твое мнение, что бы там со мной не происходило.
Второй – шагнуть в толпу. Будем видеться на общих тусовках и болтать как ни в чем ни бывало о прелестях и тяжестях нашей эмигрантской жизни.
Третий – сблизиться.
Я как Джон Таблот из IDLES, не требую от тебя секса мясо в мясо и встреч на постой. Я лишь хочу стать ближе к тебе, стать твоим лучшим другом. Просыпаться с тобой в одной кровати время от времени. Приезжать к тебе через весь город – или даже в другой город. Обнимать тебя, когда в твоей жизни нагрянет очередной пиздец.
Или ты меня.
Serotoninschutzpartei
Германия живёт по мотивом сказки о советской перестройке: свобода слова, многопартийность, политический плюрализм, социально-ориентированная экономика и прочие заумные словечки.
Прошлой осенью, когда Германия подбирала себе новый состав правительственной коалиции, мы, понаехи новой волны, давались диву разнообразию продуктов на политической витрине. Хочешь – выбирай партию антиваксеров. Или партию стендап-комиков. Или партию пиратов. Или партию по защите животных. Можно даже выбирать партию цвета твоей любимой футболки: красную, зеленую, желтую, черную. Жаль только не было партии за нормально работающий общественный транспорт.
Когда я вырасту и получу гражданство ФРГ, я с моими единомышленниками обязательно сформирую Партию Охраны Серотонина. Так и назовем ее – Serotoninschutzpartei.
Лозунгом моей партии будет перепетая строчка из песни К. О. Т.-а: "Германия – невъебенная страна". Наша партия будет бороться за стабильную выработку гормонов радости в мозгах наших граждан, резидентов и приехавших по обмену студентов. Мы будем продвигать свою повестку избирателям, аргументируя ее сугубо эмпирическим опытом: "Жизнь – дерьмо, когда люди вокруг тебя несчастливы".
Мы легализуем все наркотики, уступающие по степени вреда алкоголю. А все, что алкоголь по вреду превосходят – декриминализируем. Человек имеет право выбора инструмента для входа в антипространство. Мы свято верим в то, что наркотики любого сорта и степени тяжести – это зло и темный лес. При этом мы доверяем нашим гражданам и хотим предоставить им право на эксперименты и ошибки, убирая различные "эффекты Стрейзенд" и "сладости запретного плода". Каждый должен понимать, что вслед за всплеском дофамина от употребления веществ следует болезненное телесное наказание от матушки природы.
Мы будем спонсировать услуги психологической, психиатрической и психотерапевтической помощи любого рода. Ментальное здоровье – это такое же базовое право человека, как свобода слова и личная неприкосновенность. Мы возместим все расходы граждан на антидепрессанты и нейролептики средствами системы обязательного страхования. Также мы будем делать особый акцент на поддержке научных исследований в области влияния микродозинга на лечение психических расстройств.
Мы будем препятствовать любым популистическим программам правого и левого толка по созданию новых рабочих мест. Бесполезная работа по перекладыванию бумажной волокиты за гроши – это не то, что делает человека счастливым. Мы обязуемся автоматизировать и диджитализировать всю рутинную работу, сократив количество рабочих мест в два раза. Оставшиеся без работы граждане будут бесприкословно получать базовый доход, чтобы платить аренду квартиры в Альтбау, закупаться в Aldi без скурпулезного взгляда на ценник и летать на Канары за необходимыми для выработки серотонина солнечными лучами. Помимо этого, мы установим четырехдневную рабочую неделю, право на отгул в период менструации и месячные каникулы для каждой профессии.
А еще мы организуем независимый референдум о независимости Баварии, восстановим ламповый Берлин 90-х в Хемнице, будем обнимать всех протестующих и демонстрантов, переоборудуем все дворцы и кайзерские резиденции в приюты для бездомных, а также увеличим мощность уличного освещения в десять раз.
Серотонисты всех земель, объединяйтесь!
Германия живёт по мотивом сказки о советской перестройке: свобода слова, многопартийность, политический плюрализм, социально-ориентированная экономика и прочие заумные словечки.
Прошлой осенью, когда Германия подбирала себе новый состав правительственной коалиции, мы, понаехи новой волны, давались диву разнообразию продуктов на политической витрине. Хочешь – выбирай партию антиваксеров. Или партию стендап-комиков. Или партию пиратов. Или партию по защите животных. Можно даже выбирать партию цвета твоей любимой футболки: красную, зеленую, желтую, черную. Жаль только не было партии за нормально работающий общественный транспорт.
Когда я вырасту и получу гражданство ФРГ, я с моими единомышленниками обязательно сформирую Партию Охраны Серотонина. Так и назовем ее – Serotoninschutzpartei.
Лозунгом моей партии будет перепетая строчка из песни К. О. Т.-а: "Германия – невъебенная страна". Наша партия будет бороться за стабильную выработку гормонов радости в мозгах наших граждан, резидентов и приехавших по обмену студентов. Мы будем продвигать свою повестку избирателям, аргументируя ее сугубо эмпирическим опытом: "Жизнь – дерьмо, когда люди вокруг тебя несчастливы".
Мы легализуем все наркотики, уступающие по степени вреда алкоголю. А все, что алкоголь по вреду превосходят – декриминализируем. Человек имеет право выбора инструмента для входа в антипространство. Мы свято верим в то, что наркотики любого сорта и степени тяжести – это зло и темный лес. При этом мы доверяем нашим гражданам и хотим предоставить им право на эксперименты и ошибки, убирая различные "эффекты Стрейзенд" и "сладости запретного плода". Каждый должен понимать, что вслед за всплеском дофамина от употребления веществ следует болезненное телесное наказание от матушки природы.
Мы будем спонсировать услуги психологической, психиатрической и психотерапевтической помощи любого рода. Ментальное здоровье – это такое же базовое право человека, как свобода слова и личная неприкосновенность. Мы возместим все расходы граждан на антидепрессанты и нейролептики средствами системы обязательного страхования. Также мы будем делать особый акцент на поддержке научных исследований в области влияния микродозинга на лечение психических расстройств.
Мы будем препятствовать любым популистическим программам правого и левого толка по созданию новых рабочих мест. Бесполезная работа по перекладыванию бумажной волокиты за гроши – это не то, что делает человека счастливым. Мы обязуемся автоматизировать и диджитализировать всю рутинную работу, сократив количество рабочих мест в два раза. Оставшиеся без работы граждане будут бесприкословно получать базовый доход, чтобы платить аренду квартиры в Альтбау, закупаться в Aldi без скурпулезного взгляда на ценник и летать на Канары за необходимыми для выработки серотонина солнечными лучами. Помимо этого, мы установим четырехдневную рабочую неделю, право на отгул в период менструации и месячные каникулы для каждой профессии.
А еще мы организуем независимый референдум о независимости Баварии, восстановим ламповый Берлин 90-х в Хемнице, будем обнимать всех протестующих и демонстрантов, переоборудуем все дворцы и кайзерские резиденции в приюты для бездомных, а также увеличим мощность уличного освещения в десять раз.
Серотонисты всех земель, объединяйтесь!
семь дней
Берлин 20-х годов [зимой]
четыре года со дня переезда
два года с начала пандемии
В понедельник я читаю Олину рассылку за утренней чашкой эфиопского. Рассылка также выходит по средам и пятницам, но понедельник получается особенным за счет начала новой недели. Эта рассылка – последний бастион моего внутреннего мира, позволяющий рассматривать происходящее вокруг и при этом не дать ёбу.
Во вторник я прокрастинирую на спортс.ру. Выпадает контекстная реклама с "подарками на 8 марта". Вспомнил, как в прошлом году отбивался от выпадов крёстной. В ответ на мои отмазки уровня "здесь не празднуют" крестная выпаливала: "Этот праздник у тебя на генетическом уровне заложен, ненадо под чужую страну подстраиваться!". Я уже было хотел послать крёстную в генетически заложенную ей пизду, но в последний момент оступился, боясь перегнуть палку. О родне, как о покойниках: либо хорошее, либо ничего.
В среду я проверяю на Berliner Morgenpost стату по ковиду, словно прогноз погоды. Меня уже не интересует вероятность подхватить ковид. Мне лишь хочется узнать сколько прививок и тестов нужно для того, чтобы посидеть с товарищами в баре.
По четвергам я обычно сажусь на первый попавшийся глазам скутер Emmy и лечу против ветра до Пренцла к Эшлин, уроженке солнечной Калифорнии. Эшлин учит меня различать оттенки серого в то время, как я забавляю ее своей мешаниной из интеллекта, невинности, провинциальности и ноток британского в акценте.
В пятницу я расслабляюсь на работе, “празднуя” год трудовых отношений с Дядюшкой Сэмом из Сан-Франциско. В аккаунте на Shareworks стала доступна первая пачка опционов. Из головы стерлись последние доводы за продолжение сотрудничества. У Скриптонита был такой панч: “Я искренне люблю работу. Жду следующее утро, как ты ждешь субботу”. Вспоминаю, что успел повоевать по обе стороны этих баррикад.
В субботу с раннего утра сажусь за книгу и работаю над ней до тех пор, пока работает мозг. Пишу, перечитываю, редактирую, переставляю слова в предложениях, связываю несвзязанное. Иногда читаю книги о том, как писать книги. Иногда беру вдохновление из трудов Довлатова и Зощенко. Искренне радуюсь, что в моей жизни больше нет альтернатив писательству. Алкоголь больше не пьется, косяк не дымится, выставки не посещаются, фестивали не планируются, концерты отменятся, дейты не назначаются.
В воскресенье я снова сажусь за книгу, но ненадолго. Впереди меня ждет двухчасовая медитация за уборкой квартиры и вечерняя встреча с друзьями. Иногда мы ходим по местным заведениям кушать рамен, иногда заваливаемся к кому-то домой. Я поймал себя на мысли о том, что я счастлив. Счастлив, что меня окружают люди, которым интересно как у меня дела – а мне интересно, как идут дела у них. Счастлив, что в городе одиночек я вовсе не одинок.
А дальше понедельник, и все повторяется.
Берлин 20-х годов [зимой]
четыре года со дня переезда
два года с начала пандемии
В понедельник я читаю Олину рассылку за утренней чашкой эфиопского. Рассылка также выходит по средам и пятницам, но понедельник получается особенным за счет начала новой недели. Эта рассылка – последний бастион моего внутреннего мира, позволяющий рассматривать происходящее вокруг и при этом не дать ёбу.
Во вторник я прокрастинирую на спортс.ру. Выпадает контекстная реклама с "подарками на 8 марта". Вспомнил, как в прошлом году отбивался от выпадов крёстной. В ответ на мои отмазки уровня "здесь не празднуют" крестная выпаливала: "Этот праздник у тебя на генетическом уровне заложен, ненадо под чужую страну подстраиваться!". Я уже было хотел послать крёстную в генетически заложенную ей пизду, но в последний момент оступился, боясь перегнуть палку. О родне, как о покойниках: либо хорошее, либо ничего.
В среду я проверяю на Berliner Morgenpost стату по ковиду, словно прогноз погоды. Меня уже не интересует вероятность подхватить ковид. Мне лишь хочется узнать сколько прививок и тестов нужно для того, чтобы посидеть с товарищами в баре.
По четвергам я обычно сажусь на первый попавшийся глазам скутер Emmy и лечу против ветра до Пренцла к Эшлин, уроженке солнечной Калифорнии. Эшлин учит меня различать оттенки серого в то время, как я забавляю ее своей мешаниной из интеллекта, невинности, провинциальности и ноток британского в акценте.
В пятницу я расслабляюсь на работе, “празднуя” год трудовых отношений с Дядюшкой Сэмом из Сан-Франциско. В аккаунте на Shareworks стала доступна первая пачка опционов. Из головы стерлись последние доводы за продолжение сотрудничества. У Скриптонита был такой панч: “Я искренне люблю работу. Жду следующее утро, как ты ждешь субботу”. Вспоминаю, что успел повоевать по обе стороны этих баррикад.
В субботу с раннего утра сажусь за книгу и работаю над ней до тех пор, пока работает мозг. Пишу, перечитываю, редактирую, переставляю слова в предложениях, связываю несвзязанное. Иногда читаю книги о том, как писать книги. Иногда беру вдохновление из трудов Довлатова и Зощенко. Искренне радуюсь, что в моей жизни больше нет альтернатив писательству. Алкоголь больше не пьется, косяк не дымится, выставки не посещаются, фестивали не планируются, концерты отменятся, дейты не назначаются.
В воскресенье я снова сажусь за книгу, но ненадолго. Впереди меня ждет двухчасовая медитация за уборкой квартиры и вечерняя встреча с друзьями. Иногда мы ходим по местным заведениям кушать рамен, иногда заваливаемся к кому-то домой. Я поймал себя на мысли о том, что я счастлив. Счастлив, что меня окружают люди, которым интересно как у меня дела – а мне интересно, как идут дела у них. Счастлив, что в городе одиночек я вовсе не одинок.
А дальше понедельник, и все повторяется.
история болезни
Лето 2008. Пытаясь наполнить моё детство счастьем, меня отправляют в приморский лагерь под Николаевом. От нас до Одессы идет прямой поезд полутора суток. В лагере чисто пензенский отряд, забавляемся как можем: рубимся в компьютерном клубе, заплываем за морские буйки, выносим белогродских в баскете. Иногда саботируем обед в местной столовой, поедая за тихим часом “мівіну”. Вожатые учат нас всяким словечкам из мовы. «Чахлик Невмирущий» станет нашим локальным мемом до конца смены.
Лето 2012. Украина на пару с Польшей проводит Евро. На прошлом ЧМ в ЮАР болеть было не за кого, а тут можно сразу за двух – за нас и за них. На украинском ТВ комментируют Розанов с Уткиным. Чемпионат начинается феерически: у нас разгром чехов с блистательным Дзагой, у них дубль Шевы со шведами. Заканчиваем мы, правда, быстро: у наших застой в матче с греками, у них незасчитанный гол Марко Девича. В Донецке.
Зима 2014. Закрыв первый семестр, я лежу в шестой городской после операции на носовой перегородке. Лежать недели две, с сокамерниками разговор не вяжется. Меня выручает “1984”, привезенная отцом из “Читай-города”. Книга становится моим порталом в преисподнюю: я полностью погружаюсь в сюжет, в борьбу и в подлость Уинстона. Весной прогремит “русский мир”, в универе нас гонят как стадо на митинг в поддержку “крымчан”. То, что Оруэлл видел во сне, я вижу теперь наяву.
Лето 2015. Я живу в Джерси заробитчанином, плачу пятьсот долларов в месяц за комнатку с общей кроватью. В кровати сплю вместе с Богданом со Львова – no homo, мне стрёмно. Богдан отлично устраивается бассером в Martells Tiki Bar, закалачивает бабки, плюя в потолок. Я же изображаю святого мученика, разрываясь на две работы с тяжелой физической нагрузкой. На руках ожоги от ресторанной сковороды, в кровати разговоры о внешней политике, справедливости и конфликте интересов. Богдан, я все прекрасно понимаю, но что я могу сделать? Давай останемся тут нелегалами, будем жить душа в душу, забыв откуда мы родом?
Март 2018. До “выборов” неделя, до “эмиграции” целых три. В разгар снежной бури иду я по площади Ленина. На площади сняли асфальт год назад ради выставки танков. Прошел год, а асфальта всё нет – да и площадь пуста. Из-под статуи Ильича низким басом меня давит диктор: “Голосуууй на выыыборах президееента Россииийской Федерааации!”. На душе так ебано, теперь меня вовсе тошнит.
Август 2020. За новостями из Беларуси слежу более пристально, чем за своим депрессивным эпизодом. Подписываюсь на телеграм-каналы, по воскресеньям скрещиваю пальцы в надежде на удачу. Хочется, чтобы у них там все получилось. Россия-Украина-Беларусь – пиздострадательный треугольник, в котором мое государство – сумасшедшая гипотенуза, что тянет за собой два катета в небытие.
Февраль 2022. Пандемия гремит, на февральском параде заседают все те, кто представлен к награде – а по ящику врут о войне. С бабушкой мы не обсуждаем политику уже давно – там жизнь в четырех стенах на паях с пропагандой из телика. Теперь и с родителями ниточка оборвалась: “Миш, я не знаю, почему ты так думаешь, я сам по телевизору видел, как русских обстреливают и подрывают!”. Перед следующим визитом к родне придется выучить берлинские цены на овощи, сыр и бакалею, дабы было о чем разговаривать.
Господи, помоги мне выжить среди этой тревожной тоски.
Лето 2008. Пытаясь наполнить моё детство счастьем, меня отправляют в приморский лагерь под Николаевом. От нас до Одессы идет прямой поезд полутора суток. В лагере чисто пензенский отряд, забавляемся как можем: рубимся в компьютерном клубе, заплываем за морские буйки, выносим белогродских в баскете. Иногда саботируем обед в местной столовой, поедая за тихим часом “мівіну”. Вожатые учат нас всяким словечкам из мовы. «Чахлик Невмирущий» станет нашим локальным мемом до конца смены.
Лето 2012. Украина на пару с Польшей проводит Евро. На прошлом ЧМ в ЮАР болеть было не за кого, а тут можно сразу за двух – за нас и за них. На украинском ТВ комментируют Розанов с Уткиным. Чемпионат начинается феерически: у нас разгром чехов с блистательным Дзагой, у них дубль Шевы со шведами. Заканчиваем мы, правда, быстро: у наших застой в матче с греками, у них незасчитанный гол Марко Девича. В Донецке.
Зима 2014. Закрыв первый семестр, я лежу в шестой городской после операции на носовой перегородке. Лежать недели две, с сокамерниками разговор не вяжется. Меня выручает “1984”, привезенная отцом из “Читай-города”. Книга становится моим порталом в преисподнюю: я полностью погружаюсь в сюжет, в борьбу и в подлость Уинстона. Весной прогремит “русский мир”, в универе нас гонят как стадо на митинг в поддержку “крымчан”. То, что Оруэлл видел во сне, я вижу теперь наяву.
Лето 2015. Я живу в Джерси заробитчанином, плачу пятьсот долларов в месяц за комнатку с общей кроватью. В кровати сплю вместе с Богданом со Львова – no homo, мне стрёмно. Богдан отлично устраивается бассером в Martells Tiki Bar, закалачивает бабки, плюя в потолок. Я же изображаю святого мученика, разрываясь на две работы с тяжелой физической нагрузкой. На руках ожоги от ресторанной сковороды, в кровати разговоры о внешней политике, справедливости и конфликте интересов. Богдан, я все прекрасно понимаю, но что я могу сделать? Давай останемся тут нелегалами, будем жить душа в душу, забыв откуда мы родом?
Март 2018. До “выборов” неделя, до “эмиграции” целых три. В разгар снежной бури иду я по площади Ленина. На площади сняли асфальт год назад ради выставки танков. Прошел год, а асфальта всё нет – да и площадь пуста. Из-под статуи Ильича низким басом меня давит диктор: “Голосуууй на выыыборах президееента Россииийской Федерааации!”. На душе так ебано, теперь меня вовсе тошнит.
Август 2020. За новостями из Беларуси слежу более пристально, чем за своим депрессивным эпизодом. Подписываюсь на телеграм-каналы, по воскресеньям скрещиваю пальцы в надежде на удачу. Хочется, чтобы у них там все получилось. Россия-Украина-Беларусь – пиздострадательный треугольник, в котором мое государство – сумасшедшая гипотенуза, что тянет за собой два катета в небытие.
Февраль 2022. Пандемия гремит, на февральском параде заседают все те, кто представлен к награде – а по ящику врут о войне. С бабушкой мы не обсуждаем политику уже давно – там жизнь в четырех стенах на паях с пропагандой из телика. Теперь и с родителями ниточка оборвалась: “Миш, я не знаю, почему ты так думаешь, я сам по телевизору видел, как русских обстреливают и подрывают!”. Перед следующим визитом к родне придется выучить берлинские цены на овощи, сыр и бакалею, дабы было о чем разговаривать.
Господи, помоги мне выжить среди этой тревожной тоски.
👍1
Пасха
Полтора месяца я скитался под весенним итальянским солнцем, пытаясь родить на свет книгу. Иногда было холодно, ветер с моря дул, но солнце калеку поправит – особенно, если калека из Берлина. Итальянские руины и ренессанс отошли на второй план: у меня то ли война в голове, то ли голова в войне. Встречая закат на берегу моря с видом на Везувий, чувствую себя сбежавшим от большевизма интеллигентом. Чувство возвышенное, но лицемерное.
Из Наполи в Бари, там вписка по каучу. Хосты добродушные: накормят, напоят, про город расскажут. Лед крошится на разговорах про войну: Джионни называет Путина королем, а НАТО – наглецами, смотрящими ему в тарелку. Тарелку, надеюсь, не летающую. Марк Твен сказал как-то о том, что с глупцами спорить бесполезно – но это он не про нас, а про начало двадцатого века. Поживи Марк в наше время пост-правды и шапочек из фольги, он бы обнаружил себя от безысходности на донышке бутылки скотча.
Перематываю ленту на месяц вперед, возвращаюсь в Берлин. Звонит отец, типа узнать как долетел. Отцу шестьдесят три года, и алкоголь его разум не щадит: хряпнув пару стопок после обеда, он раскрепощается и храбреет характером. Со стороны речи отца звучат так, будто охраннику сельпо показали как пользоваться ватсапом: все эти шутки, подколы, вопросы о “политической обстановке”, "философия мужика и бабы".
– Ну ты когда прекратишь жаловаться матери о своих, кхръ, детских травмах?
– А ты когда прекратишь называть войну спецоперацией, а геноцид – денацификацией?
За полтора месяца в Италии я забываю как выглядит серое небо над Берлином. У нас вроде бы и на погоду не пожалуешься: зимой тепло, летом терпимо. Но серое небо изо дня в день так давит на мозг, словно Боженька пытается накрыть тебя банкой от огурцов как таракана. В ноябре еще жив настрой “Ничего, прорвемся”: в наушниках играет “10’o clock Postman”, делами хочется заняться, друзей в гости принимать. В апреле ты смотришь на серое небо лишь для того, чтобы помахать кулаком и воскликнуть: Берлин, ты заебал – и без тебя тошно.
Ребята говорят, что я загорел. Отлично, значит не заметят, что я поправился на пару кило. Сколько там до пляжного сезона осталось? И будет ли вообще лето? Сможем ли мы радоваться после того, что мы увидели, видим и еще увидим? Как сегодня смотреть на реальность, напоминающую самый худший сценарий блядского фэнтези с орками и семью кругами ада?
Потом смотрю – девочка из Киева в своем полу-приватном канале выложила текст. Я вообще на её канал ради нюдсов и бдсм-инсайдов подписывался, но в итоге попал на военные сводки от первого лица. Читаю текст.
Любите. Трахайтесь. Говорите жаркие глупости. Чувствуйте, чувствуйте, мать вашу - похоть, стыд, страсть, желание - всё, что угодно, потому что утром солнце может не взойти. Вряд ли выживут только любовники - это было бы слишком странно и нереально. Но любовники хотя бы не прожили жизнь зря. Поэтому сейчас - самое время использовать каждый ёбаный шанс почувствовать себя живым. Не пренебрегайте: возможно, именно это однажды и даст силы и смысл догрести до чёртового берега.
Ну если в таких условиях не унывают, то и мне не стоит. Похлопал себя по щеке, пожурил себя за нытье и пошел себе дальше. Искать любовь перед восходом солнца.
Полтора месяца я скитался под весенним итальянским солнцем, пытаясь родить на свет книгу. Иногда было холодно, ветер с моря дул, но солнце калеку поправит – особенно, если калека из Берлина. Итальянские руины и ренессанс отошли на второй план: у меня то ли война в голове, то ли голова в войне. Встречая закат на берегу моря с видом на Везувий, чувствую себя сбежавшим от большевизма интеллигентом. Чувство возвышенное, но лицемерное.
Из Наполи в Бари, там вписка по каучу. Хосты добродушные: накормят, напоят, про город расскажут. Лед крошится на разговорах про войну: Джионни называет Путина королем, а НАТО – наглецами, смотрящими ему в тарелку. Тарелку, надеюсь, не летающую. Марк Твен сказал как-то о том, что с глупцами спорить бесполезно – но это он не про нас, а про начало двадцатого века. Поживи Марк в наше время пост-правды и шапочек из фольги, он бы обнаружил себя от безысходности на донышке бутылки скотча.
Перематываю ленту на месяц вперед, возвращаюсь в Берлин. Звонит отец, типа узнать как долетел. Отцу шестьдесят три года, и алкоголь его разум не щадит: хряпнув пару стопок после обеда, он раскрепощается и храбреет характером. Со стороны речи отца звучат так, будто охраннику сельпо показали как пользоваться ватсапом: все эти шутки, подколы, вопросы о “политической обстановке”, "философия мужика и бабы".
– Ну ты когда прекратишь жаловаться матери о своих, кхръ, детских травмах?
– А ты когда прекратишь называть войну спецоперацией, а геноцид – денацификацией?
За полтора месяца в Италии я забываю как выглядит серое небо над Берлином. У нас вроде бы и на погоду не пожалуешься: зимой тепло, летом терпимо. Но серое небо изо дня в день так давит на мозг, словно Боженька пытается накрыть тебя банкой от огурцов как таракана. В ноябре еще жив настрой “Ничего, прорвемся”: в наушниках играет “10’o clock Postman”, делами хочется заняться, друзей в гости принимать. В апреле ты смотришь на серое небо лишь для того, чтобы помахать кулаком и воскликнуть: Берлин, ты заебал – и без тебя тошно.
Ребята говорят, что я загорел. Отлично, значит не заметят, что я поправился на пару кило. Сколько там до пляжного сезона осталось? И будет ли вообще лето? Сможем ли мы радоваться после того, что мы увидели, видим и еще увидим? Как сегодня смотреть на реальность, напоминающую самый худший сценарий блядского фэнтези с орками и семью кругами ада?
Потом смотрю – девочка из Киева в своем полу-приватном канале выложила текст. Я вообще на её канал ради нюдсов и бдсм-инсайдов подписывался, но в итоге попал на военные сводки от первого лица. Читаю текст.
Любите. Трахайтесь. Говорите жаркие глупости. Чувствуйте, чувствуйте, мать вашу - похоть, стыд, страсть, желание - всё, что угодно, потому что утром солнце может не взойти. Вряд ли выживут только любовники - это было бы слишком странно и нереально. Но любовники хотя бы не прожили жизнь зря. Поэтому сейчас - самое время использовать каждый ёбаный шанс почувствовать себя живым. Не пренебрегайте: возможно, именно это однажды и даст силы и смысл догрести до чёртового берега.
Ну если в таких условиях не унывают, то и мне не стоит. Похлопал себя по щеке, пожурил себя за нытье и пошел себе дальше. Искать любовь перед восходом солнца.
👍3
Другая Жизнь
Помотавшись два года по карантинам и упадкам, я обнаружил в упадочном карантине свою Родину. Между мной и Россией сегодня – социальная дистанция в полторы тысячи километров. Между мной и семьей – огромная пропасть.
Жизнь – не игра в GTA, где можно умирать и перерождаться бесконечное количество раз. Жизнь слишком коротка для того, чтобы начать все заново. У меня двадцать два года жизни в России. На левой ноге набита неваляшка, в рюкзаке лежит паспорт цвета крови. Вспоминаю как оно там было вообще, в моей России. Ярче всех вспоминается самое тусклое время – последние полгода. В то время режим моей жизни был прост: по будням – депрессия в офисе, в субботу – бардак, в воскресенье – баня.
Бардак – подпольный бар на задворках центральных улиц. В Бардаке существовало возрастное ограничение от 18 до 27 лет. Чтобы пройти в субботу, нужно было написать бармену в вк, получить от него плюсик и показать его на входе. В Бардаке было душевно: бутылка Козла за сотку с оплатой по номеру в Тинёк, трэшовый русский рэп и грязные танцы в обнимку с постояльцами. На потолке висели лампочки, лифчики и стеклянные бутылки от алкоголя. Светодиодный прожектор наводил на танцпол малиновый закат.
Побесившись под музыку, я обычно передвигался в курилку. Доставал из кармана пачку вишневого Ричмонда, давал попробовать людям раз, два – и пачки нет. В курилке мне было интересно всё: и персонажи, и разговоры. С вебкам-моделями обычно общались за классическую литературу, проходясь по личностям то Анны Каренины, то Князя Мышкина. С бэкенд-джунами в основном болтали о взаимной любви к Python и взаимной неприязни к JS. По сути нас мало что объядиняло – ни школа, ни работа, ни универ – но так-то мы все были молоды, по-своему ебануты и в целом любопытны.
Воскресенье я проводил в “Общественной Бане №3”. В бане вайб другой – хотя мало кто знал там значение слова “вайб”. Занимаешься в предбаннике полчаса какой-то хуйней, потом дежурный загоняет всех в “домик”. И вот сидите вы в этом домике двадцать мужиков, все голые, как свиньи потные. Дежурные топят баньку: один в топку раствор подливает, другой красным флагом размахивает. Так душно, что хочется выбежать пулей на третьей минуте – но нет. Сиди терпи, иначе подумают, что ты слабак, да поругают, что топку испортил.
Иногда топили на эвкалипте: пар одурманивал голову, перенося сознание в параллельную материю. Иногда приходили вьетнамцы и топили так, что плечи жгло. Честно, не помню чем они занимались – то ли стройкой, то ли на рынке работали. Помню, главного вожаки звали Колей: “Ну, Колька, затапливай!” После бани в коридоре часик отдохну, волосы посушу – и до дома пешочком. По Суворова, где когда-то жила моя бабушка. По Бакунина, где я бегал курьером с письмами от налоговой. По Шевченко, где мы квасили Strike, а я блевал дальше чем видел.
Вспоминаю и чувство такое, будто и было все это в прошлой жизни.
Помотавшись два года по карантинам и упадкам, я обнаружил в упадочном карантине свою Родину. Между мной и Россией сегодня – социальная дистанция в полторы тысячи километров. Между мной и семьей – огромная пропасть.
Жизнь – не игра в GTA, где можно умирать и перерождаться бесконечное количество раз. Жизнь слишком коротка для того, чтобы начать все заново. У меня двадцать два года жизни в России. На левой ноге набита неваляшка, в рюкзаке лежит паспорт цвета крови. Вспоминаю как оно там было вообще, в моей России. Ярче всех вспоминается самое тусклое время – последние полгода. В то время режим моей жизни был прост: по будням – депрессия в офисе, в субботу – бардак, в воскресенье – баня.
Бардак – подпольный бар на задворках центральных улиц. В Бардаке существовало возрастное ограничение от 18 до 27 лет. Чтобы пройти в субботу, нужно было написать бармену в вк, получить от него плюсик и показать его на входе. В Бардаке было душевно: бутылка Козла за сотку с оплатой по номеру в Тинёк, трэшовый русский рэп и грязные танцы в обнимку с постояльцами. На потолке висели лампочки, лифчики и стеклянные бутылки от алкоголя. Светодиодный прожектор наводил на танцпол малиновый закат.
Побесившись под музыку, я обычно передвигался в курилку. Доставал из кармана пачку вишневого Ричмонда, давал попробовать людям раз, два – и пачки нет. В курилке мне было интересно всё: и персонажи, и разговоры. С вебкам-моделями обычно общались за классическую литературу, проходясь по личностям то Анны Каренины, то Князя Мышкина. С бэкенд-джунами в основном болтали о взаимной любви к Python и взаимной неприязни к JS. По сути нас мало что объядиняло – ни школа, ни работа, ни универ – но так-то мы все были молоды, по-своему ебануты и в целом любопытны.
Воскресенье я проводил в “Общественной Бане №3”. В бане вайб другой – хотя мало кто знал там значение слова “вайб”. Занимаешься в предбаннике полчаса какой-то хуйней, потом дежурный загоняет всех в “домик”. И вот сидите вы в этом домике двадцать мужиков, все голые, как свиньи потные. Дежурные топят баньку: один в топку раствор подливает, другой красным флагом размахивает. Так душно, что хочется выбежать пулей на третьей минуте – но нет. Сиди терпи, иначе подумают, что ты слабак, да поругают, что топку испортил.
Иногда топили на эвкалипте: пар одурманивал голову, перенося сознание в параллельную материю. Иногда приходили вьетнамцы и топили так, что плечи жгло. Честно, не помню чем они занимались – то ли стройкой, то ли на рынке работали. Помню, главного вожаки звали Колей: “Ну, Колька, затапливай!” После бани в коридоре часик отдохну, волосы посушу – и до дома пешочком. По Суворова, где когда-то жила моя бабушка. По Бакунина, где я бегал курьером с письмами от налоговой. По Шевченко, где мы квасили Strike, а я блевал дальше чем видел.
Вспоминаю и чувство такое, будто и было все это в прошлой жизни.
🔥1
Chinkov_M._Kauch.mobi
2.3 MB
ну и раздам здесь файлы, чтоб вам вообще никуда не надо было ходить
теги
Говорят, это “новая реальность”. Говорят, “мир изменился”. Говорят, мы должны адаптироваться.
Не то, чтобы я не вывожу. Вывожу, конечно – а хули тут еще остается делать. Внешне спокоен, внутри пустота. Иногда пересекаюсь с ребятами, бежавшими от войны. Слушаю их истории, ощущаю боль и ступор как камень, что пнули на свалке. Молчу в ответ – в таких ситуациях лучше вообще ничего не говорить. Ребята извиняются, отвечаю им: “это нормально, я так всегда”.
До войны писал о любви, крашах, мужской ранимости, Берлине, вайбах лета, людях, серотонине. Сейчас нет ни чувств, ни текстов – no love, deep web. Даже слезы, и те куда-то потерялись. Иногда удается жить, но похвастаться нечем.
gleisdreick, лето, бары, рейвы в лесу, знакомства, подкаты, интрижки, стендап-комедии, линзы, солнце, длинный день, жара, женские ноги, озеро, полосатые шорты, турнички, айс латте на овсяном молоке, пачка американ спирит, друзья приехали, скоро в отпуск
Какой смысл у этой жизни, когда вот такое происходит, а ты сидишь втыкаешь в этот пиздец с телефона за две тысячи километров, не понимая, как можешь этот пиздец остановить. Не монимая, как этот пиздец порождает животное, выросшее двумя этажами выше. Какое нахуй саморазвитие, какая в пизду продуктивность, какой вам блядь нетворкинг, полезное питание, цифровой детокс, новая искренность, когда под носом городá стирают с лица земли, а реальность выглядит как самый худший сценарий блядского фентези с орками и оком саурона в ново-огарево.
freiberufler, новый клиент, steuerberator, коворкинг, solidaritätszuschlag, три чашки кофе, umsatzsteuer, рабочая командировка, berufshapftpfluchtversicherung, повысил свой рейт, berufsunfähigkeitsversicherung, анализ крови на вич, pkv, созвон
Говорят, по Тбилиси ходили журналисты рен-тв и спрашивали у хипстеров московских: “за сколько родину продал?”. А я хочу с камрадами захватить случайную обладминистрацию, поставить на колени случайного чиновника, взглянуть на его свиную рожу и спросить: “за сколько родину купил?”
терпила, too late, кишка тонка, шри-ланка и та поднялась, сепарация от родителей, зигующий дом офицеров, авиашоу на день города, кровосток уже слишком мягко, фильм “событие” сергея лозницы, книжка эткинда о русском колониализме, подкаст “кавачай”, муцураева включи
Вообще семью уже хочу создать. Или хотя бы с пёселем жить.
Говорят, это “новая реальность”. Говорят, “мир изменился”. Говорят, мы должны адаптироваться.
Не то, чтобы я не вывожу. Вывожу, конечно – а хули тут еще остается делать. Внешне спокоен, внутри пустота. Иногда пересекаюсь с ребятами, бежавшими от войны. Слушаю их истории, ощущаю боль и ступор как камень, что пнули на свалке. Молчу в ответ – в таких ситуациях лучше вообще ничего не говорить. Ребята извиняются, отвечаю им: “это нормально, я так всегда”.
До войны писал о любви, крашах, мужской ранимости, Берлине, вайбах лета, людях, серотонине. Сейчас нет ни чувств, ни текстов – no love, deep web. Даже слезы, и те куда-то потерялись. Иногда удается жить, но похвастаться нечем.
gleisdreick, лето, бары, рейвы в лесу, знакомства, подкаты, интрижки, стендап-комедии, линзы, солнце, длинный день, жара, женские ноги, озеро, полосатые шорты, турнички, айс латте на овсяном молоке, пачка американ спирит, друзья приехали, скоро в отпуск
Какой смысл у этой жизни, когда вот такое происходит, а ты сидишь втыкаешь в этот пиздец с телефона за две тысячи километров, не понимая, как можешь этот пиздец остановить. Не монимая, как этот пиздец порождает животное, выросшее двумя этажами выше. Какое нахуй саморазвитие, какая в пизду продуктивность, какой вам блядь нетворкинг, полезное питание, цифровой детокс, новая искренность, когда под носом городá стирают с лица земли, а реальность выглядит как самый худший сценарий блядского фентези с орками и оком саурона в ново-огарево.
freiberufler, новый клиент, steuerberator, коворкинг, solidaritätszuschlag, три чашки кофе, umsatzsteuer, рабочая командировка, berufshapftpfluchtversicherung, повысил свой рейт, berufsunfähigkeitsversicherung, анализ крови на вич, pkv, созвон
Говорят, по Тбилиси ходили журналисты рен-тв и спрашивали у хипстеров московских: “за сколько родину продал?”. А я хочу с камрадами захватить случайную обладминистрацию, поставить на колени случайного чиновника, взглянуть на его свиную рожу и спросить: “за сколько родину купил?”
терпила, too late, кишка тонка, шри-ланка и та поднялась, сепарация от родителей, зигующий дом офицеров, авиашоу на день города, кровосток уже слишком мягко, фильм “событие” сергея лозницы, книжка эткинда о русском колониализме, подкаст “кавачай”, муцураева включи
Вообще семью уже хочу создать. Или хотя бы с пёселем жить.
❤73
сегодня. у меня. вышла. аудиокнига.
“кауч” теперь доступен в аудио-версии!
Публикуя свою первую книгу три месяца назад, я не представлял, что публикация – это только начало. И что конец проекта книги сам по себе бесконечен, имея ограничения исключительно в фантазии автора. На второй день после публикации я выложил анонс книги в сообщество каучсерферов в вк, там меня нашел Стас и предложил её озвучить. И вот перед вами пять с половиной часов отличного материала – до сих пор не верю, что это случилось.
Мы выложили аудиокнигу на несколько платформ, дабы вам было максимально удобно ее прослушать:
- здесь в телеге
- Soundcloud
- ЛитРес (за деньги)
- akniga.org
Выходу аудио-версии “кауча” я целиком и полностью обязан Стасу Горелову (@gorelov_s) – актеру “Молодежного Театра на Фонтанке” и чтецу аудиокниг на “ЛитРес”. Стас, спасибо тебе огромное за тот интерес, профессионализм, энтузиазм, с которыми ты работал над этой книгой.
Наслаждайтесь прослушиванием и ждите еще больше плюшек по этой книге 😉
“кауч” теперь доступен в аудио-версии!
Публикуя свою первую книгу три месяца назад, я не представлял, что публикация – это только начало. И что конец проекта книги сам по себе бесконечен, имея ограничения исключительно в фантазии автора. На второй день после публикации я выложил анонс книги в сообщество каучсерферов в вк, там меня нашел Стас и предложил её озвучить. И вот перед вами пять с половиной часов отличного материала – до сих пор не верю, что это случилось.
Мы выложили аудиокнигу на несколько платформ, дабы вам было максимально удобно ее прослушать:
- здесь в телеге
- Soundcloud
- ЛитРес (за деньги)
- akniga.org
Выходу аудио-версии “кауча” я целиком и полностью обязан Стасу Горелову (@gorelov_s) – актеру “Молодежного Театра на Фонтанке” и чтецу аудиокниг на “ЛитРес”. Стас, спасибо тебе огромное за тот интерес, профессионализм, энтузиазм, с которыми ты работал над этой книгой.
Наслаждайтесь прослушиванием и ждите еще больше плюшек по этой книге 😉
Telegram
Paranoid Android
❤26
Paranoid Android pinned «сегодня. у меня. вышла. аудиокнига. “кауч” теперь доступен в аудио-версии! Публикуя свою первую книгу три месяца назад, я не представлял, что публикация – это только начало. И что конец проекта книги сам по себе бесконечен, имея ограничения исключительно…»