Великий Иннокентий Смоктуновский, несмотря на всесоюзную славу, как и все в период дефицита, сталкивался с нехваткой самого элементарного. Но и у него был козырь — «свой» мясник Геннадий, поставлявший по блату лучший продукт «из-под полы». Смоктуновский это ценил и однажды решил отблагодарить Геннадия по-настоящему: пригласил на громкое событие. То ли это была премьера в Театре на Таганке, то ли прием в Доме кино, но, скорее всего, Московский кинофестиваль — самое шикарное мероприятие, где тогда можно было встретить звезд мировой величины, причем иностранных гостей было куда больше, чем сейчас.

И вот в ходе этого громкого мероприятия Иннокентий решил торжественно поприветствовать «друга» в присутствии коллег и публики. Геннадий, нарядный, с дамой под рукой, как раз входил в зал. Смоктуновский, сияя своей фирменной чуть загадочной улыбкой, громко и бархатно произнес: «Геннадий, дорогой! Рад вас видеть!» — и протянул ему руку. А мясник Геннадий, держась за локоть своей дамы и с другой рукой в кармане, небрежно буркнул, не вынимая руки: «Ну и тебе здорово», — и проплыл мимо, как будто ничего особенного не случилось. Его спутница смотрела на него как на героя — уверенного, самодостаточного, уважаемого настолько, что перед ним склоняются великие люди современности, и явно была очарована его ледяным равнодушием.

Как-то позже поехал в Красноярский театральный поступать. Прошел первый тур. А перед вторым туром нам дали комнаты в общежитии, и я жил вместе с парнем-якутом, он на оперное отделение поступал. И однажды к нам через окно залез его товарищ. Сидим мы, и я говорю: «Ребята, вот вы певцы, а можете стакан лопнуть голосом?» А они: «Сейчас попробуем!» Часа два-три ночи. Они вдвоем и начали. Я помогал. Мы, значит, «работали» с этим стаканом, и тут вломились к нам в дверь. Парень, который приходил, выпрыгнул в окно, и остались мы вдвоем с соседом. На следующий день меня отправили домой. Судьбу товарища-якута я не знаю. А парень, который выпрыгнул, был Хворостовский. Институт сейчас носит его имя.