Встречал меня тогда чудесный специалист по Маяковскому и друг Лили Брик Клод Фриу — очень-очень известное лицо университетского Парижа и ректор Университета Париж VIII. Этот университет был легендарным образом открыт на волне молодежного движения 68-го года. Короче, Клод Фриу и его студентка и наша большая подруга Бланш Гринбаум, атташе французского посольства в Москве и специалист по музеям Франции, решили показать мне Париж. «Да, у нас с тобой мало времени, я знаю, за тобой следят, поэтому мы вот на полчаса тебя украли. Хорошо?» Я говорю неуверенным голосом: «Да, конечно, хорошо. Мы же здесь на свободе». Дальше они повезли меня в самый старый район Парижа. «Вот за головами этих университетов ты можешь увидеть Собор Парижской Богоматери, а вот в этом месте — еврейский квартал, — сказала Бланш, — а тут обычно буйствуют студенты».

Проехали, вернулись. Но вот что запомнилось. Когда мы отъезжали от площади и гостиницы, у углового гастронома, у огромной витрины стоял наш чудесный Дима Межевич — очень известный актер, гитарист и бард и очень такой, ну, интровертный господин. Было видно, что он не стоял, а застрял. Вот он вышел из отеля, повернул направо… и увидел в этом окне такую гастрономию, 99% которой не мог видеть в Москве. Он смотрел на это и стоял, как мудрый философ.

А мы уехали. Через 40 минут вернулись. И я попросил их остановиться напротив этого гастронома и подошел к Диме — он все еще стоял. Я не стал его трогать, но просто нечаянно совпал с последней секундой его пребывания на этом месте абсолютного дефицита. Он вздохнул глубоко и сказал: «Нет, так тоже нельзя».

Великий Иннокентий Смоктуновский, несмотря на всесоюзную славу, как и все в период дефицита, сталкивался с нехваткой самого элементарного. Но и у него был козырь — «свой» мясник Геннадий, поставлявший по блату лучший продукт «из-под полы». Смоктуновский это ценил и однажды решил отблагодарить Геннадия по-настоящему: пригласил на громкое событие. То ли это была премьера в Театре на Таганке, то ли прием в Доме кино, но, скорее всего, Московский кинофестиваль — самое шикарное мероприятие, где тогда можно было встретить звезд мировой величины, причем иностранных гостей было куда больше, чем сейчас.

И вот в ходе этого громкого мероприятия Иннокентий решил торжественно поприветствовать «друга» в присутствии коллег и публики. Геннадий, нарядный, с дамой под рукой, как раз входил в зал. Смоктуновский, сияя своей фирменной чуть загадочной улыбкой, громко и бархатно произнес: «Геннадий, дорогой! Рад вас видеть!» — и протянул ему руку. А мясник Геннадий, держась за локоть своей дамы и с другой рукой в кармане, небрежно буркнул, не вынимая руки: «Ну и тебе здорово», — и проплыл мимо, как будто ничего особенного не случилось. Его спутница смотрела на него как на героя — уверенного, самодостаточного, уважаемого настолько, что перед ним склоняются великие люди современности, и явно была очарована его ледяным равнодушием.

Как-то позже поехал в Красноярский театральный поступать. Прошел первый тур. А перед вторым туром нам дали комнаты в общежитии, и я жил вместе с парнем-якутом, он на оперное отделение поступал. И однажды к нам через окно залез его товарищ. Сидим мы, и я говорю: «Ребята, вот вы певцы, а можете стакан лопнуть голосом?» А они: «Сейчас попробуем!» Часа два-три ночи. Они вдвоем и начали. Я помогал. Мы, значит, «работали» с этим стаканом, и тут вломились к нам в дверь. Парень, который приходил, выпрыгнул в окно, и остались мы вдвоем с соседом. На следующий день меня отправили домой. Судьбу товарища-якута я не знаю. А парень, который выпрыгнул, был Хворостовский. Институт сейчас носит его имя.