Исчезающая реальность нанайского народа влюбила меня своей трагичностью, уникальностью, и увядающей красотой. Для каждого человека этот фильм транслирует собственное сообщение, — пишет режиссер.

В первый день я показала Никите, как пользоваться хендикамом; мы не смогли получить разрешение на съемки. Он снял больше сорока минут — какие-то кадры могли бы легко лечь в основу аймуви.
Изначально фильм и должен был быть только о раскопках и людях, которые копают. Но жизнь, как обычно, внесла свою драматургию.

Начиная снимать, я полагалась на непредсказуемость человеческого пути. Надежды себя оправдали. Все изначальные задумки испарились, когда перед нами возник сюжетный поворот. Тут уже мне важно было не интерпретировать реальность, а не помешать ей. Даже когда очень хочется.

События в жизни Никиты разворачивались стремительно — весь фильм мы сняли за несколько дней. Постепенно мы нашли архаику не в предмете съемки, а в самой сути фильма, в его стиле и способе взгляда на реальность. Забавно думать, что и для Никиты на данный момент все события фильма — тоже архаика.

Изначально работа была настроена не на демонстрацию социальной проблемы, а на попытку понять общечеловеческие вопросы единения. Через людей, через человека, через историю и истории.

В мире существуют различные отображения глобального единства, а данный фильм — повествование о том, как быть может, — говорит режиссер.