К Господу отошла испанская старушка, которая когда-то довольно нелепо отреставрировала образ Христа, чем и прославилась в этом мире. Мне сразу вспомнилась история с раскопок про одного карачаевского мальчика. В 90-е годы вместе со всеми он бегал играть в Сентинский храм, который, как и всё на Кавказе, стоит на высокой горе. Храм этот аланский и очень древний, до своего запустения он был богато украшен фресками, от которых сегодня почти ничего не осталось — мусульмане не слишком зорко следят за христианским наследием. Так или иначе, Санды (кажется, так звали этого мальчика) увидел эти образы и они так его поразили, что он решил спасти их от окончательной гибели. Он раздобыл краску и начал переписывать фрески. Поняв, что его умение немного не дотягивает до искусства древних мастеров, внизу стены он оставил извинительную подпись — Не могу Санды.

Подпись эту с тех пор давно забелили и она пропала, а вот фрески его остались, и это удивительно, что их никто не трогает, как не трогает и того испанского Иисуса, за сохранение которого в своё время вступился весь мир. Понятно, что именно здесь задевает людей, нельзя просто так отмахнуться от искренности и душевного порыва, который ощущается тем сильнее, чем наивнее и примитивнее результат. И в том, и в другом случае, и у старушки, и у ребёнка, вышло что-то очень похожее, как похожи многие детские рисунки. Но мне нравится думать, что это вышло не случайно, что, может быть, Бог, который действует через нас, действительно такой, что он одновременно очень геометрический и пушистый, что он существует между линией и пятном, между абстракцией и живоподобием, между светлой волей и её (ведь всегда) неудачным воплощением.