Случай Даниила Туленкова показывает, что с помощью русской литературы всё ещё можно не только заработать известность, но и обнулить собственные грехи. Не помешало даже то, что Туленков — это некогда сотрудник «Кавказ-центра», то есть буквально обслуга Басаева, адвокат террора, в том числе напавших в 2005 году на Нальчик джихадистов, любитель III Рейха и убеждённый сепаратист, который топил за развал России отнюдь не юным мальчишкой, а даже в 2019 году, ко всему прочему осуждённый мошенник, хитрый этнический хорь, который кем только не успел побыть, прежде чем осознал очень простую вещь — легче всего облапошить русского человека через заходы про геополитику. Наш мозжечок будто генетически предрасположен млеть перед чарующими словами «евразийское пространство», «суверенитет», «идеология» и в минуту неги не замечать, как из бабушкиного серванта исчезает с таким трудом добытый чехословацкий хрусталь.
И вот татарин-Туленков наконец-то напоролся на другую этнократию, чеченскую, озаботившуюся не самой жёсткой критикой в свой адрес. Для сравнения: совсем недавно Туленков призывал получать опыт на «империалистической» СВО лишь с прицелом на «гражданскую» войну в России, победы которой он ни в коем случае не желает.
И всем было норм.
Человек ведь книгу написал. Да и уже заплатил за свои ошибки. Жизнь вообще сложная штука…!
Пожалуй, что так. Только вот один из базовых жизненных законов — с недоверием относиться к тем, кто скачет по крайностям политического спектра, будто педовка, которая играет в классики. А если кто-то в 2014 повторяет свою безумную статью про необходимость создания на обломках «московской империи» стабилизирующей оси Казань-Киев, то этот человек вовсе не идиот. Это фанатик.
А фанатики, как и война, никогда не меняются. К их намерениям стоит относиться всерьёз:
Тем удивительнее случай Туленкова. Трудно себе представить, чтобы Прилепин высоко ценил творчество Константина Крылова, а националист Крылов — Шендеровича. Внутри современной русской литературы чрезвычайно низкий порог толерантности к идеологически враждебным авторам, но по отношению к Туленкову это правило почему-то не сработало.
Да, он воевал. В русской культуре это прощает многое. Но далеко не всё.
Дело в таланте?
«Шторм Z» книга увлекательная, психологически достоверная, пронявшая читателя тем, что он легко представлял себя на месте случайного участника, в общем-то, бестолковых боевых действий. Это привычный для системы ФСИН жанр «приседания на уши», когда кто-то умный и подготовленный намечает себе лоха, с которого можно что-то поиметь, не дав взамен ничего, кроме иллюзии того, как оно там на самом деле. Такая литература встречается в плацкарте, на карантине, а теперь вот в нижней телеге.
Всё же дело в другом.
Успех Туленкова — это заслуга иммунодефицита русской культуры, её слабости перед пошившим овечью шкурку пришельцем. Русские до сих пор с трудом различают товарища и врага, ведут об этом долгие споры и не могут устоять от зловещенькой лести: знаете, я бы вас немного зарезал, но… Почему-то в нас сильно желание получить признание со стороны, не изнутри нас самих и не от окончательного супостата, а откуда-то из пограничья, из наложившихся друг на друга слоёв — от метисов, эмигрантов, братских народов, западных консерваторов, восточных коммунистов. Люди годами следят, что скажет Арестович и вот теперь что говорил Чарли Кирк. Ценой всего завоевать симпатию полублизкого и не совсем чужого, всепрощающе принять его похвалу! Мы так отчаянно хотим, чтобы нас полюбил тот, кто нас презирает, что готовы простить ему всё — даже нож за спиной. Вспоминается видео первого дня СВО: где-то под Харьковом вооружённые русские пехотинцы машут двум украинским БТР-4, ошалело проносящимся мимо. Хватит мол, что вы в самом деле, давайте сядем вместе, вспомним СССР… И внутри что-то ёкает — кажется, это был поворот не туда.
Неудивительно, что на мимикрию Туленкова первым отреагировал представитель совсем иных культурных и политических координат.
И вот татарин-Туленков наконец-то напоролся на другую этнократию, чеченскую, озаботившуюся не самой жёсткой критикой в свой адрес. Для сравнения: совсем недавно Туленков призывал получать опыт на «империалистической» СВО лишь с прицелом на «гражданскую» войну в России, победы которой он ни в коем случае не желает.
И всем было норм.
Человек ведь книгу написал. Да и уже заплатил за свои ошибки. Жизнь вообще сложная штука…!
Пожалуй, что так. Только вот один из базовых жизненных законов — с недоверием относиться к тем, кто скачет по крайностям политического спектра, будто педовка, которая играет в классики. А если кто-то в 2014 повторяет свою безумную статью про необходимость создания на обломках «московской империи» стабилизирующей оси Казань-Киев, то этот человек вовсе не идиот. Это фанатик.
А фанатики, как и война, никогда не меняются. К их намерениям стоит относиться всерьёз:
Но мы не хотим убивать вас за то, что вы думаете иначе, не хотим...
Тем удивительнее случай Туленкова. Трудно себе представить, чтобы Прилепин высоко ценил творчество Константина Крылова, а националист Крылов — Шендеровича. Внутри современной русской литературы чрезвычайно низкий порог толерантности к идеологически враждебным авторам, но по отношению к Туленкову это правило почему-то не сработало.
Да, он воевал. В русской культуре это прощает многое. Но далеко не всё.
Дело в таланте?
«Шторм Z» книга увлекательная, психологически достоверная, пронявшая читателя тем, что он легко представлял себя на месте случайного участника, в общем-то, бестолковых боевых действий. Это привычный для системы ФСИН жанр «приседания на уши», когда кто-то умный и подготовленный намечает себе лоха, с которого можно что-то поиметь, не дав взамен ничего, кроме иллюзии того, как оно там на самом деле. Такая литература встречается в плацкарте, на карантине, а теперь вот в нижней телеге.
Всё же дело в другом.
Успех Туленкова — это заслуга иммунодефицита русской культуры, её слабости перед пошившим овечью шкурку пришельцем. Русские до сих пор с трудом различают товарища и врага, ведут об этом долгие споры и не могут устоять от зловещенькой лести: знаете, я бы вас немного зарезал, но… Почему-то в нас сильно желание получить признание со стороны, не изнутри нас самих и не от окончательного супостата, а откуда-то из пограничья, из наложившихся друг на друга слоёв — от метисов, эмигрантов, братских народов, западных консерваторов, восточных коммунистов. Люди годами следят, что скажет Арестович и вот теперь что говорил Чарли Кирк. Ценой всего завоевать симпатию полублизкого и не совсем чужого, всепрощающе принять его похвалу! Мы так отчаянно хотим, чтобы нас полюбил тот, кто нас презирает, что готовы простить ему всё — даже нож за спиной. Вспоминается видео первого дня СВО: где-то под Харьковом вооружённые русские пехотинцы машут двум украинским БТР-4, ошалело проносящимся мимо. Хватит мол, что вы в самом деле, давайте сядем вместе, вспомним СССР… И внутри что-то ёкает — кажется, это был поворот не туда.
Неудивительно, что на мимикрию Туленкова первым отреагировал представитель совсем иных культурных и политических координат.
🔥59👍31⚡5🤔3🤣2🤝2🤡1
Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».
Восхитительно устроена рецензия Натальи Ломыкиной на роман Пелевина «A Sinistra» в «Forbes».
Из восьми тысяч знаков первая треть посвящена пересказу сюжета. Ну, это основы: когда не знаешь, что написать — повторяй за автором. Затем наступает пора суждения, того, ради чего вообще нужен критик, но вместо этого читателя встречает характерный для нейросети каскад противопоставлений:
Кстати, нейронка допустила ошибку: у Пелевина ученики лишь касались философского камня. Становились они кое-чем другим. Далее Ломыкина начинает чередовать описательные части (свои) с суждениями (чужими), применяя навык лишь для того, чтобы внести машинные данные:
И тому подобное.
В этом свете финал рецензии выглядит особенно прекрасно:
И последняя четверть (1500) посвящена тому, что резюмировала нейросеть. В голове сразу же начинает играть пророческая песенка из «Приключений электроника».
До существования нейросетей было довольно сложно оценить способности гуманитарной братии. Любой натасканный борзописец мог так сопрячь слова, что его настоящий уровень оставался тайной. То же касалось и критики. Прочитанное вообще релевантно? Или это бессмыслица? Но нейросети славно исполнили указ Петра I: дурь каждого теперь всем видна. Притворец не устоит и обязательно запихнёт в одно предложение сразу три отрицающие конструкции. А что, красиво же и со смыслом! Причём улики настолько явные и повторяющиеся, что их, вроде бы, должны прятать, но вот уже третьего критика это нисколечко не волнует. Судя по всему, они просто не просекают, что звучит уместно, а что нет, то есть расписываются в неспособности различить нюанс, выполнить базовое критическое предназначение.
А новый роман Пелевина не так плох. Похоже, классик наконец-то решил сбежать из банки.
Восхитительно устроена рецензия Натальи Ломыкиной на роман Пелевина «A Sinistra» в «Forbes».
Из восьми тысяч знаков первая треть посвящена пересказу сюжета. Ну, это основы: когда не знаешь, что написать — повторяй за автором. Затем наступает пора суждения, того, ради чего вообще нужен критик, но вместо этого читателя встречает характерный для нейросети каскад противопоставлений:
«A Sinistra» — роман не рефлексия, а развлечение, путешествие по «левому пути» тантры и черной магии, где целью становится не спасение, а могущество, и где бог — не любящий отец, а строгий экзаменатор, которого можно задобрить философским камнем, полученным из ученика.
Кстати, нейронка допустила ошибку: у Пелевина ученики лишь касались философского камня. Становились они кое-чем другим. Далее Ломыкина начинает чередовать описательные части (свои) с суждениями (чужими), применяя навык лишь для того, чтобы внести машинные данные:
Пелевин в этом тексте не пророк и не сатирик, а, скорее, уставший маг-библиотекарь…
В таком случае Маркус-Марко — идеальный герой нового времени: не просветленный буддист и не ироничный обыватель, а циничный оперативник…
«Левый путь» Пелевина — это путь тотальной интертекстуальности, где единственной реальностью становится цитата, а единственным богом — автор, раздающий своим персонажам вечные роли.
И тому подобное.
В этом свете финал рецензии выглядит особенно прекрасно:
Существует расхожее мнение, что цикл про корпорацию Transhumanism. Inc за Пелевина по сценариям компьютерных игр пишет нейросеть. Автор этой рецензии его не поддерживает, однако попросил нейросеть прокомментировать название романа и резюмировать его содержание.
И последняя четверть (1500) посвящена тому, что резюмировала нейросеть. В голове сразу же начинает играть пророческая песенка из «Приключений электроника».
До существования нейросетей было довольно сложно оценить способности гуманитарной братии. Любой натасканный борзописец мог так сопрячь слова, что его настоящий уровень оставался тайной. То же касалось и критики. Прочитанное вообще релевантно? Или это бессмыслица? Но нейросети славно исполнили указ Петра I: дурь каждого теперь всем видна. Притворец не устоит и обязательно запихнёт в одно предложение сразу три отрицающие конструкции. А что, красиво же и со смыслом! Причём улики настолько явные и повторяющиеся, что их, вроде бы, должны прятать, но вот уже третьего критика это нисколечко не волнует. Судя по всему, они просто не просекают, что звучит уместно, а что нет, то есть расписываются в неспособности различить нюанс, выполнить базовое критическое предназначение.
А новый роман Пелевина не так плох. Похоже, классик наконец-то решил сбежать из банки.
🤣41👍27🔥9👏6🤔3
В бывшей Екатеринославской губернии российские войска освободили село Переездное, малую родину писателя Всеволода Гаршина.
Когда случайно натыкаешься на подобные вещи — помнил же зачем-то, что Гаршин из тех краёв — хочется поднатужиться и без подсказок проверить, что в тебе осталось от сохранённого человека.
Вспоминаются три обрывочка.
В рассказе «Художники» Гаршин даёт образ рабочего-«глухаря», который вынужден залазить в котлы и держать клёпки, пока с той стороны их плющат молотом. Удар отдаётся по всему телу, барабанные перепонки лопаются, и человек быстро превращается в калеку. Запоминающийся образ вполне реальных ужасов раннего капитализма. Какая-то вот совсем необязательная работа, отнимающая, тем не менее, всё.
Рассказ «Медведи» устроен хитрее. По закону цыгане должны избавиться от ручных животных, и приговорённых свозят на казнь. Всё очень слезливо, но текст примечателен тем, что и начальство, и цыгане, и местные понимают: ничего хорошего убийство медведей не принесёт. Лишённые привычного заработка, цыгане просто начнут красть коней. Так и происходит. Рассказ отлично передаёт ощущение глупой русской неотвратимости, перед лицом которой даже начальство отказывается от взяток. Ничего не исправить, таков провинциальный рок. В финале уцелевший медведь бежит по городу, за ним гонятся, стреляют — очень жутко, пророчески, какой там ещё Волконогов, вот какой бег нужно было заснять.
Третья вещь связана с самим Гаршиным. Как известно, он пошёл добровольцем на войну с турками, но пошёл из очень своеобразных соображений: будучи гуманистом и противником насилия, он счёл, что дворянин должен хотя бы немного оттянуть на себя ужасы выпавшей на долю народа войны. И принял в ногу чужую, возможно, пулю.
Очень странный был писатель. Когда в ХХ веке начали романтизировать психические болезни, вышло довольно театрально, громко, по соседству с гениальностью. А Гаршин тихо сам себя замучил. Хорошо представляется, с какой печалью он смотрел бы сегодня на такую штуку как FPV-дрон.
Когда случайно натыкаешься на подобные вещи — помнил же зачем-то, что Гаршин из тех краёв — хочется поднатужиться и без подсказок проверить, что в тебе осталось от сохранённого человека.
Вспоминаются три обрывочка.
В рассказе «Художники» Гаршин даёт образ рабочего-«глухаря», который вынужден залазить в котлы и держать клёпки, пока с той стороны их плющат молотом. Удар отдаётся по всему телу, барабанные перепонки лопаются, и человек быстро превращается в калеку. Запоминающийся образ вполне реальных ужасов раннего капитализма. Какая-то вот совсем необязательная работа, отнимающая, тем не менее, всё.
Рассказ «Медведи» устроен хитрее. По закону цыгане должны избавиться от ручных животных, и приговорённых свозят на казнь. Всё очень слезливо, но текст примечателен тем, что и начальство, и цыгане, и местные понимают: ничего хорошего убийство медведей не принесёт. Лишённые привычного заработка, цыгане просто начнут красть коней. Так и происходит. Рассказ отлично передаёт ощущение глупой русской неотвратимости, перед лицом которой даже начальство отказывается от взяток. Ничего не исправить, таков провинциальный рок. В финале уцелевший медведь бежит по городу, за ним гонятся, стреляют — очень жутко, пророчески, какой там ещё Волконогов, вот какой бег нужно было заснять.
Третья вещь связана с самим Гаршиным. Как известно, он пошёл добровольцем на войну с турками, но пошёл из очень своеобразных соображений: будучи гуманистом и противником насилия, он счёл, что дворянин должен хотя бы немного оттянуть на себя ужасы выпавшей на долю народа войны. И принял в ногу чужую, возможно, пулю.
Очень странный был писатель. Когда в ХХ веке начали романтизировать психические болезни, вышло довольно театрально, громко, по соседству с гениальностью. А Гаршин тихо сам себя замучил. Хорошо представляется, с какой печалью он смотрел бы сегодня на такую штуку как FPV-дрон.
🔥53👍19🫡9🤡4😐1😨1
Прямо сейчас в русский язык входит новое слово — запретунство.
По аналогии с борцунством, то есть бессмысленной борьбой с мелочами, суффикс указывает на бредовость ограничений, когда хотят запретить песни «Сектора газа» или мангу, где девушка любит змея. Ну или вот второкласснице на Урале только что запретили приходить в школу в стилизованном кокошнике. А то чё она? Мало ли что!
Запретунство пытаются причислить к проискам иноагентов, что, конечно, смешно. Запретунство — это издержки моратория на политику. Политика есть возможность самостоятельно или в составе неопределённой группы лиц навязывать своё социальное виденье и когда кто-то ограничивает такое волеизъявление, он рано или поздно начинает регулировать и чей-то вкус. В музыке должен быть только дорийский лад! Ну и немного фригийского.
Почему так, понятно.
Россией управляют выходцы из госбезопасности, которые в общем виде полагают, что 1917 и 1991 случились из-за слабости политического надзора: по сравнению с распадом государства содранный с головы кокошник не значит вообще ничего. Да, это не из Сенатского дворца протянулась рука, но нормы и механизмы привычного за два десятилетия были начертаны именно ею. При этом раздаются голоса, что российское общество интеллектуально и материально подросло, оно само способно создать воспроизводящуюся патриотическую среду, но, как писал Ольшанский, людям из КГБ это в принципе не объяснить. Тем не менее важно, что такие голоса есть.
Откуда они взялись?
Из-за войны, для победы в которой государство весьма неохотно обратилось к обществу. Это породило столь много независимых акторов — от медиа до боевых подразделений — что они всё чаще заявляют политические претензии. Невозможно представить, чтобы до 2022 конфликт активиста (Евгения Рассказова) и влиятельного депутата Госдумы (Геннадия Семигина) закончился бы для юношества чем-то кроме путешествия во глубину сибирских руд, но в 2024 году это Семигин вынужден покинуть пост сопредседателя «Справедливой России». Ещё не победа, но уже ничья.
При столь щедрых авансах у некоторых сложились завышенные ожидания от власти. Якобы она должна измениться, хотя суть любой власти в том, чтобы изменять других.
Запретунство — это иммунный ответ системы на попытку поколебать её привычный уклад.
Вряд ли такой ответ злонамерен. Он больше похож на растерянность в неожиданных обстоятельствах. Не зря о запретунстве заговорили не в 2022 или 2023, а в 2024 и особенно 2025 годах. Это похоже на попытку жить по-старому в новом доме. Причём запреты чаще всего касаются лишь современных городских жителей, то есть, собственно, тех, кто чего-то требует в рамках закона.
Это хорошо видно по отношению к никабу. Казалось бы, нынешние силовики закрепились у власти как раз после победы над исламизмом, то есть запрет никаба созвучен их послужному списку. Даже в единственном субъекте, способном системно возразить на этот счёт (Чечне), никаб находится под сукном. Так почему он не может стать таким же недозволенным, что и радужные флажки?
Внятного ответа не существует.
Вероятно, дело в том, что запрет никаба — это мощная низовая инициатива, обоснованное требование обывателя, напуганного тем, что в его Черёмушках вдруг появились персонажи как из террористической хроники. Принять такое требование во внимание, тем более удовлетворить его, означает признание своей подотчётности, а это нарушает политическую тишь, на которую поставлено вообще всё. Непонятно? Население с радостью примет запрет никаба и тут же потребует запретить хиджаб, что уже конфликт с российскими мусульманами.
Сегодня она пришла в кокошнике. А завтра в чём явится?
В логике начальства опасен не тот, кто против, а тот, кому «не поручали», но он зачем-то взял и сделал. О, это вообще страшнее всего.
И хотя речь шла о больших категориях, так получилось, что русская литература сегодня представляет их все наперёд. По старой привычке запретунство чувствует себя здесь как дома. В дозволении каждого автора, критика и читателя бороться с этим по мере сил.
По аналогии с борцунством, то есть бессмысленной борьбой с мелочами, суффикс указывает на бредовость ограничений, когда хотят запретить песни «Сектора газа» или мангу, где девушка любит змея. Ну или вот второкласснице на Урале только что запретили приходить в школу в стилизованном кокошнике. А то чё она? Мало ли что!
Запретунство пытаются причислить к проискам иноагентов, что, конечно, смешно. Запретунство — это издержки моратория на политику. Политика есть возможность самостоятельно или в составе неопределённой группы лиц навязывать своё социальное виденье и когда кто-то ограничивает такое волеизъявление, он рано или поздно начинает регулировать и чей-то вкус. В музыке должен быть только дорийский лад! Ну и немного фригийского.
Почему так, понятно.
Россией управляют выходцы из госбезопасности, которые в общем виде полагают, что 1917 и 1991 случились из-за слабости политического надзора: по сравнению с распадом государства содранный с головы кокошник не значит вообще ничего. Да, это не из Сенатского дворца протянулась рука, но нормы и механизмы привычного за два десятилетия были начертаны именно ею. При этом раздаются голоса, что российское общество интеллектуально и материально подросло, оно само способно создать воспроизводящуюся патриотическую среду, но, как писал Ольшанский, людям из КГБ это в принципе не объяснить. Тем не менее важно, что такие голоса есть.
Откуда они взялись?
Из-за войны, для победы в которой государство весьма неохотно обратилось к обществу. Это породило столь много независимых акторов — от медиа до боевых подразделений — что они всё чаще заявляют политические претензии. Невозможно представить, чтобы до 2022 конфликт активиста (Евгения Рассказова) и влиятельного депутата Госдумы (Геннадия Семигина) закончился бы для юношества чем-то кроме путешествия во глубину сибирских руд, но в 2024 году это Семигин вынужден покинуть пост сопредседателя «Справедливой России». Ещё не победа, но уже ничья.
При столь щедрых авансах у некоторых сложились завышенные ожидания от власти. Якобы она должна измениться, хотя суть любой власти в том, чтобы изменять других.
Запретунство — это иммунный ответ системы на попытку поколебать её привычный уклад.
Вряд ли такой ответ злонамерен. Он больше похож на растерянность в неожиданных обстоятельствах. Не зря о запретунстве заговорили не в 2022 или 2023, а в 2024 и особенно 2025 годах. Это похоже на попытку жить по-старому в новом доме. Причём запреты чаще всего касаются лишь современных городских жителей, то есть, собственно, тех, кто чего-то требует в рамках закона.
Это хорошо видно по отношению к никабу. Казалось бы, нынешние силовики закрепились у власти как раз после победы над исламизмом, то есть запрет никаба созвучен их послужному списку. Даже в единственном субъекте, способном системно возразить на этот счёт (Чечне), никаб находится под сукном. Так почему он не может стать таким же недозволенным, что и радужные флажки?
Внятного ответа не существует.
Вероятно, дело в том, что запрет никаба — это мощная низовая инициатива, обоснованное требование обывателя, напуганного тем, что в его Черёмушках вдруг появились персонажи как из террористической хроники. Принять такое требование во внимание, тем более удовлетворить его, означает признание своей подотчётности, а это нарушает политическую тишь, на которую поставлено вообще всё. Непонятно? Население с радостью примет запрет никаба и тут же потребует запретить хиджаб, что уже конфликт с российскими мусульманами.
Сегодня она пришла в кокошнике. А завтра в чём явится?
В логике начальства опасен не тот, кто против, а тот, кому «не поручали», но он зачем-то взял и сделал. О, это вообще страшнее всего.
И хотя речь шла о больших категориях, так получилось, что русская литература сегодня представляет их все наперёд. По старой привычке запретунство чувствует себя здесь как дома. В дозволении каждого автора, критика и читателя бороться с этим по мере сил.
🔥42👍19🤝10😐5🤔3
О редкой попытке правого автофика.
VK
Игра в классика
«Арап и Петя» — это автофикшн с парадного входа, попытка зайти в жанр правдоподобного вымысла с традиционных, контекстуально богатых пози..
🔥20🫡12👍11🤮2
Александр Проханов написал свой лучший роман. «Лемнер» — это шикарный, смелый, пиршественный гротеск. В нём альтер-Чубайс ищет технологию, дабы заставить людей парить, как еврейских левитов, а пхекающий президент-Троевидов больше всего на свете любит целовать выхухоль. Не верьте тому, что пишут об этой книге! В ней даже Пригожина нет, так, только его контурок. Как и «Господин Гексоген», роман взрывает привычное, в котором было удобно жить «патриотам» и «либералам» и которые приняли этот текст за понятное их клюву зёрнышко. Но тут вообще другой коленкор. Проханов впрыснул в серую, притомившуюся реальность своё галлюциногенное семя, ошизоидив наши скучные политические координаты. Получился метафизический боевик или даже полупорнографическая оргия во славу Небесной России. Всё очень смешно и серьёзно, прямо вот какое-то Тарантино. В 2002 политика ещё была жива и первый важный роман Проханова не заимел поражающей силы. Сегодня, в совсем других, мёртвых и снулых условиях, «Лемнер» бахает в стократном тротиловом эквиваленте. Редко когда можно встретить роман, который НАСТОЛЬКО попадает в нерв, причём попадает вопреки воле своего создателя, написавшего вполне верноподданный текст. До чего же ослаб наш культурный иммунитет, если мы не можем верно оценить пусть эпическую по масштабам, но всё же только фантасмагорию. Разнузданная, чуть ли не гениальная вещь. Ещё одно подтверждение, что самые лучшие книги делают писатели-графоманы.
🔥34👍15🤔10🤯8👏2😱2🫡1
Большая рецензия на «Лемнер» Александра Проханова. Это гениальная книга. Она совсем не о том, о чём сейчас рассказывают.
VK
Квадратный корень из минус единицы
Новость о том, что Проханов написал довольно радикальный политический роман, могла удивить только тех, кто не читал «Господин Гексоген» и..
🔥69👏22👍18🤡11🫡9🤔4🤣2
О новом сборнике Анастасии Сопиковой.
Прочитать можно как в «Литературной газете», так и здесь на странице.
Прочитать можно как в «Литературной газете», так и здесь на странице.
VK
На втором кругу ностальгии
На обложке нового сборника Анастасии Сопиковой изображена опечаленная Джейн Моррис, натурщица, давшая свой лик Прозерпине. Подобно тому,..
👍22🫡3🔥1🤝1
На снимке встреча толстожурнальной делегации со школьниками. Восторг от лицезрения русских писателей можно оценить по положению троицы на первом ряду. Наверное, это друзья, вот прямо стивен-кинговский типаж провинциальных подростков, опечаленных тем, что они, как Дороти, не в Канзасе.
Лекция — это буквально худший формат, который можно избрать для общения со школьниками. Дети и так приуныли, что их позвали под речи взрослых, а если те ещё и сидят, как в президиуме, жизнь кажется конченной. Но лекция — это удобно, ничто не заставит отказаться от её доступности, как даже прилёт не может остановить начальство от желания выстроить личный состав в коробку и зачитать речь.
Когда я пришёл работать в школу, наибольших усилий стоило изжить привычку конспектировать учебник. Дети были недовольны, что их, к примеру, делили на группы по странам-участницам Первой мировой, выдавали набор источников и с опорой на них просили сформулировать позицию государств — что это такое? Зачем? Давайте мы лучше законспектируем. Казалось бы, ну что может быть скучнее переписывания параграфа? Тем не менее, детей приучили к тому, что можно бездумно копировать текст, сдать его, получить оценку и отбыть в небытие.
Это лишь в моменте кажется, что подпёртая рукой голова является актом сопротивления. Ещё с полсотни принудительных сборищ, и подчинение войдёт в привычку, его практики перенесут в собственную жизнь, опробуют на домашних, и уже в 2050-х в библиотеке Козельска несчастные внуки будут с такой же тоской слушать состарившуюся Васякину.
Ритуалом держится мир, но им же его можно убить.
О чём есть великое исследование Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» про то, почему кончина СССР оказалась такой неожиданной, но никого в целом не удивила. Замученный ритуалами советский человек научился ускользать от них прямо во время их отправления — Юрчак собрал преимущественно столичную, но весьма обширную базу примеров, когда граждане лишь внешне участвовали в социальных ритуалах, понимая, что реальной силы они не имеют и всё решено заранее. Поэтому на собраниях, исполнив формальности, люди читали, вязали, общались с друзьями, играли — в общем, пользовались той странной формой свободы, в которой обычно отказывают Союзу. Это сделало его ритуалы пустотелыми, как птичья косточка. Когда она переломилась, никто особо не удивился.
С таким же перформативным ритуалом мы имеем дело на этой картинке. Неважно, что школьникам безразлична современная русская литература, важно, что своим присутствием они обозначают внимание к ней. При этом встреча с провинциальным толстяком тоже может быть увлекательна. Достаточно поиграть в редакцию: делим участников на команды, затем вперемешку выдаём им хорошие и плохие рассказики, стихи, заметочки и просим отобрать в редакционный портфель достойные тексты. После разбираем, указываем на ошибки. В кульминационный момент в «редакцию» врывается экзальтированная пенсионерка, которая требует объяснить, почему не напечатали её стихи про войну, и гостью нужно как-то утихомирить (опционально).
Придумать можно много чего, главное вернуть в ритуал сопричастную, кремневую искру. Участник живого ритуала верит, что своими действиями поддерживает взаимосвязь с чем-то большим, нежели он сам. Отбывающие повинность дети лишь крепят усталость от мира взрослых да становятся восприимчивее к обольщениям крысоловов.
Такая вот у нас сегодня литература.
Лекция — это буквально худший формат, который можно избрать для общения со школьниками. Дети и так приуныли, что их позвали под речи взрослых, а если те ещё и сидят, как в президиуме, жизнь кажется конченной. Но лекция — это удобно, ничто не заставит отказаться от её доступности, как даже прилёт не может остановить начальство от желания выстроить личный состав в коробку и зачитать речь.
Когда я пришёл работать в школу, наибольших усилий стоило изжить привычку конспектировать учебник. Дети были недовольны, что их, к примеру, делили на группы по странам-участницам Первой мировой, выдавали набор источников и с опорой на них просили сформулировать позицию государств — что это такое? Зачем? Давайте мы лучше законспектируем. Казалось бы, ну что может быть скучнее переписывания параграфа? Тем не менее, детей приучили к тому, что можно бездумно копировать текст, сдать его, получить оценку и отбыть в небытие.
Это лишь в моменте кажется, что подпёртая рукой голова является актом сопротивления. Ещё с полсотни принудительных сборищ, и подчинение войдёт в привычку, его практики перенесут в собственную жизнь, опробуют на домашних, и уже в 2050-х в библиотеке Козельска несчастные внуки будут с такой же тоской слушать состарившуюся Васякину.
Ритуалом держится мир, но им же его можно убить.
О чём есть великое исследование Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» про то, почему кончина СССР оказалась такой неожиданной, но никого в целом не удивила. Замученный ритуалами советский человек научился ускользать от них прямо во время их отправления — Юрчак собрал преимущественно столичную, но весьма обширную базу примеров, когда граждане лишь внешне участвовали в социальных ритуалах, понимая, что реальной силы они не имеют и всё решено заранее. Поэтому на собраниях, исполнив формальности, люди читали, вязали, общались с друзьями, играли — в общем, пользовались той странной формой свободы, в которой обычно отказывают Союзу. Это сделало его ритуалы пустотелыми, как птичья косточка. Когда она переломилась, никто особо не удивился.
С таким же перформативным ритуалом мы имеем дело на этой картинке. Неважно, что школьникам безразлична современная русская литература, важно, что своим присутствием они обозначают внимание к ней. При этом встреча с провинциальным толстяком тоже может быть увлекательна. Достаточно поиграть в редакцию: делим участников на команды, затем вперемешку выдаём им хорошие и плохие рассказики, стихи, заметочки и просим отобрать в редакционный портфель достойные тексты. После разбираем, указываем на ошибки. В кульминационный момент в «редакцию» врывается экзальтированная пенсионерка, которая требует объяснить, почему не напечатали её стихи про войну, и гостью нужно как-то утихомирить (опционально).
Придумать можно много чего, главное вернуть в ритуал сопричастную, кремневую искру. Участник живого ритуала верит, что своими действиями поддерживает взаимосвязь с чем-то большим, нежели он сам. Отбывающие повинность дети лишь крепят усталость от мира взрослых да становятся восприимчивее к обольщениям крысоловов.
Такая вот у нас сегодня литература.
🔥62👍33🤣16⚡2
О повести Булата Ханова «Аптечка номер 4». Давно такой дичи не было.
VK
Эмпириокретинизм
Патриарх ратует за смертную казнь, жильё релокантов отходит государству, на уроках детям ставят поучительные видео от министерства нападе..
🔥31🤣17👏7👍3🤝3🤔2⚡1
Возможно, последний роман Пелевина в баночной серии.
Прочитать можно здесь или на «Литературной газете».
Прочитать можно здесь или на «Литературной газете».
VK
Пелевин идёт ва-банк
Есть две новости: хорошая и плохая.
👍19🔥9🤔1
Молодые авторы пока ещё не совпали с литературой в больших новых текстах. Роман возможен, так как накоплен смысл, игра с которым будет понятна современникам. Причём смысл этот рассредоточен среди малых наблюдений, там, где «обломки» окончательно победили «хлопок». Важным текст становится, когда начинает ориентировать читателя в неочевидных для него вещах. Для этого нужно понимать не только момент, но и то, что к нему привело. Вечное — это всегда современное, все пророки, все новаторы так точно понимали текущее, что меняли его. О чём сегодня пишут тридцатилетние? Чаще всего об определившем их событии, которое они пытаются объяснить, принять или изжить, то есть о «травме» в смысле потери целостности. Такая литература имеет отклик, но при этом опрокидывает день сегодняшний в миг насилия, детства, утраты, когда всё и произошло. Травма вечно возвращает к себе, из-за чего, кстати, возможно её традиционалистское прочтение, геноновская попытка закрыть проломленный контур. Герой этой ретроспекции как правило молодой человек гуманитарных устремлений, в меру своего ума рассматривающий постигшие его неприятности. Пока герой не будет выведен из такой позиции, как бы хорошо, хлёстко и своевременно он бы ни описывал проблемы с жором или потенцией, текст будет оставаться частным и ограниченным. Казалось бы, нужно просто перенести событие поближе к горизонту, но такой пейзаж встречается довольно редко. Причина, вероятно, в том, что с ним сложнее работать — группировать пространство приходится за счёт характеров, языка, динамики, а не сразу умершей матери. Личное привлекает, в нём уверенно и уютно, хотя писать нужно не о том, о чём знаешь, а о том, о чём только догадываешься, смутно подозреваешь… Молодой русской литературе необходим эрудированный автор, который вырвется из-под ретроспективной власти события. Он поместит героя перед или в само происходящее, дав собственное объяснение накопившемуся материалу. Составит карту времени и поколения, точнее, тот её фрагмент, который ещё по силам заполнить отдельному человеку. Откуда взять таких писателей? Они придут вне привычных каналов социализации. Из другого опыта. Школы письма в целом подготавливают хороших специалистов. Умелые руки чуть изменяют наклон головы, учат смотреть в себя, учат смотреть назад. Пишите о том, что знаете, то есть пишите, не переходя границ. Увы, безопасность письма часто равна его бесполезности. Больше никакой памяти! Важное здесь, посреди, ждёт первого тридцатилетнего, кто соберёт все наши мемы и трагедии в смелом обобщении романа.
🔥46👍17😐3🤮2🤡1
От этой книги были завышенные ожидания, за которые заранее было стыдно — нельзя подогревать себя за счёт чьих-то страданий, тем более, Ирина Петрова была не обязана удовлетворять любопытство, как оно там, в осаждённом Луганске.
Конечно, это не были ожидания от анархии или, тем паче, боевых действий. Ещё до чтения зналось, что дневник будет посвящён тем психологическим и бытовым сдвигам, которые говорят о войне достовернее пушек.
Но книга получилась слабой даже в этом отношении.
В ней едва набирается пять авторских листов, что не позволяет создать ту протяжённость, когда фатально раскрываются самые повседневные вещи. Люди возле войны иначе видят привычное, их рок в том, чтобы найти пищу или поймать радиоволну, не по своей воле сделать что-то обыденное чем-то героическим. Ирина Петрова тоже кладёт гвоздь в стакан и пытается купить стул, но этого, всё же, мало — мало не для человека, а для литературного памятника, свидетельствующего ещё одну осаду. Уже умерший автор написала гораздо больше, но книга от «Ruinaissance» по каким-то причинам получилась слишком тоненькой, да ещё и в кратком промежутке 2014-2016, хотя подзаголовок обещал хронику 2014-2021 годов. Четыре записи о 2014, тринадцать о 2015, одна о 2016 (годы не всегда соответствуют временному контексту), вот и всё. Строго говоря, это даже не дневник, а отставленная от дня переживания рефлексия, суммирующее размышление ЖЖ.
Его вела сложная личность. Ирина Петрова закончила психфак МГУ, из-за чего могла высокомерничать даже в столице, что уж говорить про Луганск. Её записки от мужского лица довольно мизантропичны:
Так незамутненно беспокоиться о жене мог бы и великий, неподготовленный к жизни академик, и полусвятой обыватель, и вообще русский тип. Петрова не отягощена моральными обязательствами отечественной интеллигенции, она холодна, как технарь, скорее препарирует, чем сочувствует. За осадой наблюдал жестокий человек, отстранившийся от любых жалоб и обличений. Он бесстрастен настолько, что даже не кажется злым — скорее, нигилистичным, до того внимательным и к низости, и к подвигу, что уже не видит между ними разницы. Это делает взгляд Петровой добела раскалённым, но на таком скудном материале он просто не успевает сфокусироваться в прожигающий что-то луч.
Политически дневники весьма сдержаны. Как рыцарю бы не пришло в голову обосновывать несносность черни, так и Петрова почти не уделяет внимания украинству. Для неё это поражение в классе, что-то обиженное и потому столь кичливое. Петрова описывает, с какой надменностью ещё до войны украинские интеллектуалы смотрели на подстраивающихся под них восточных коллег. Принятие того же дискурса не избавляло от запятнанного происхождения. Ты с востока, значит, второсортный и порченный.
Ничто не предвещало гражданской.
Существует гипотеза, почему русские горожане до 2014 не оказывали системного сопротивления украинизации, которая не только понижала их статус, но и культурно была слабее колонизуемых. Помимо прочего, дело ещё и в том, что рядом находилась Россия, куда можно было без проблем переехать, и активу юго-восточных городов Украины проще было эмигрировать, нежели бороться за свои права. «Выход» победил «голос». Петрова была из числа оставшихся, но заняла при этом позицию наблюдателя, разочарованного чуждостью обращённых к ней проектов. Пожалуй, в этом и есть трагедия Донбасса, на который одновременно смотрели с ненавистью к чужаку и с незаинтересованностью в своих.
Пусть «Луганский дневник» короток, слаб в стилистическом и интеллектуальном отношениях, но это весьма точный документ эпохи. Он непременно понадобится будущему историку или писателю, собравшемуся писать об этой смутной поре.
Конечно, это не были ожидания от анархии или, тем паче, боевых действий. Ещё до чтения зналось, что дневник будет посвящён тем психологическим и бытовым сдвигам, которые говорят о войне достовернее пушек.
Но книга получилась слабой даже в этом отношении.
В ней едва набирается пять авторских листов, что не позволяет создать ту протяжённость, когда фатально раскрываются самые повседневные вещи. Люди возле войны иначе видят привычное, их рок в том, чтобы найти пищу или поймать радиоволну, не по своей воле сделать что-то обыденное чем-то героическим. Ирина Петрова тоже кладёт гвоздь в стакан и пытается купить стул, но этого, всё же, мало — мало не для человека, а для литературного памятника, свидетельствующего ещё одну осаду. Уже умерший автор написала гораздо больше, но книга от «Ruinaissance» по каким-то причинам получилась слишком тоненькой, да ещё и в кратком промежутке 2014-2016, хотя подзаголовок обещал хронику 2014-2021 годов. Четыре записи о 2014, тринадцать о 2015, одна о 2016 (годы не всегда соответствуют временному контексту), вот и всё. Строго говоря, это даже не дневник, а отставленная от дня переживания рефлексия, суммирующее размышление ЖЖ.
Его вела сложная личность. Ирина Петрова закончила психфак МГУ, из-за чего могла высокомерничать даже в столице, что уж говорить про Луганск. Её записки от мужского лица довольно мизантропичны:
Обстрел начался, когда я ехал на маршрутке. Я соскочил на ходу и забежал в ближайший двор. У подъезда стояло несколько человек. Нестарый мужчина с огромным животом лепетал:
— О, зачем я послал жену за мясом?!
Это, в частности, был один из представителей «мирного населения».
Так незамутненно беспокоиться о жене мог бы и великий, неподготовленный к жизни академик, и полусвятой обыватель, и вообще русский тип. Петрова не отягощена моральными обязательствами отечественной интеллигенции, она холодна, как технарь, скорее препарирует, чем сочувствует. За осадой наблюдал жестокий человек, отстранившийся от любых жалоб и обличений. Он бесстрастен настолько, что даже не кажется злым — скорее, нигилистичным, до того внимательным и к низости, и к подвигу, что уже не видит между ними разницы. Это делает взгляд Петровой добела раскалённым, но на таком скудном материале он просто не успевает сфокусироваться в прожигающий что-то луч.
Политически дневники весьма сдержаны. Как рыцарю бы не пришло в голову обосновывать несносность черни, так и Петрова почти не уделяет внимания украинству. Для неё это поражение в классе, что-то обиженное и потому столь кичливое. Петрова описывает, с какой надменностью ещё до войны украинские интеллектуалы смотрели на подстраивающихся под них восточных коллег. Принятие того же дискурса не избавляло от запятнанного происхождения. Ты с востока, значит, второсортный и порченный.
Ничто не предвещало гражданской.
Существует гипотеза, почему русские горожане до 2014 не оказывали системного сопротивления украинизации, которая не только понижала их статус, но и культурно была слабее колонизуемых. Помимо прочего, дело ещё и в том, что рядом находилась Россия, куда можно было без проблем переехать, и активу юго-восточных городов Украины проще было эмигрировать, нежели бороться за свои права. «Выход» победил «голос». Петрова была из числа оставшихся, но заняла при этом позицию наблюдателя, разочарованного чуждостью обращённых к ней проектов. Пожалуй, в этом и есть трагедия Донбасса, на который одновременно смотрели с ненавистью к чужаку и с незаинтересованностью в своих.
Пусть «Луганский дневник» короток, слаб в стилистическом и интеллектуальном отношениях, но это весьма точный документ эпохи. Он непременно понадобится будущему историку или писателю, собравшемуся писать об этой смутной поре.
👍35🔥14🤡5🤔4🤝2🤮1
Продолжается обсуждение «Лемнера».
Роман Проханова ругают сталинисты и антисталинисты, предатели и патриоты, правые и левые, и призыв их, в сущности, одинаков — почему этому мшистому старику оказалось можно, а нам нельзя? Ответ прост: потому что в художественном пространстве можно всё и всем, но с каждым днём мы удаляемся от этой базы в тот двор, который однажды был назван скотным.
Проханов, верный своему галлюцинаторному методу, сказал то же самое, что говорил в «Господине Гексогене» и «Политологе», не погрешив против себя вообще ни в чём. Он как был, так и остался грузным осанистым графоманом, но на сей раз его кипенная слюнка слетела с губ в крайне подходящий момент.
В России изъята политика, а Проханов торжественно, через легальные публичные каналы сам озвучил своё государственное виденье.
Неважно, что роман верноподданический. Важно слово «сам». И то, что оно наречие.
И если государство никак, к счастью, не отреагировало, отреагировали те, кто своё «сам» зажали в той части тела, которую лучше мыть каждый день.
Проханов тождественен во времена, когда многие вынуждены хитрить, писать в скобках и сносочках, прикрываться ветеранами и президентом, то есть принимать спущенные для них правила игры, надеясь что-то выгадать в той партии, где в любой момент могут перевернуть стол. Конечно, Проханов выступил из привилегированной позиции, но это-то и придаёт дополнительную пикантность: осмелился свой, близкий, обласканный. Так оно всегда и бывает. «Мы» написал убеждённый социалист. Понятие «оттепели» ввёл Эренбург. Главный роман Перестройки принадлежит лауреату Сталинской премии.
То же самое с политикой.
Проханов открыл купальный сезон на нудистском пляже, и теперь те, кто не посмел раздеться, обсуждают из обкаканных кустиков его старое тело.
Но в случае Проханова складки текста не имеют значения. Книга гениально совпала с запросом на распечатывание политики, которую начали закрывать в 2002 году, когда болелам на Манежке поднесли чарочку.
Из-за чего и критика «Лемнера» должна звучать совершенно иначе.
В том же 2002 в обобщающей рецензии на «Господин Гексоген» Сергей Чупринин написал, что почести, оказанные роману, обезвредили и перевели Проханова из «контекста криминальной политической борьбы в контекст экстремальной артистической фронды». Патриарх отечественной литкритики сожалел, что из-за Проханова то, «что претендовало на роль компромата и было, по крайней мере, провокацией», теперь уже не воспринимается как доверие «опасной гипотезе о том, что это Кремль, оказывается, руками наиболее доверенных фээсбэшников взрывал по ночам жилые дома в Москве и Волгодонске».
Написать такое в пятьдесят с лишним годиков — тот ещё кунштюк, но, как бы то ни было, именно Чупринин наиболее оригинально поприветствовал роман Проханова, который хвалили все будущие иноагенты. Если применить его догадку к «Лемнеру», получится вот что.
Подобно тому, как в 2002 году Проханов законспирологизировал «главную» антипутинскую «гипотезу», в 2025 году он заабсурдил желание замороженного общества почувствовать языком десну. Болезненное внимание к «Лемнеру» говорит о невозможности реализовать политическое естественным способом. Измаявшиеся люди ищут проход в запретное через литературу. Отмахнуться от этого уже не получится — государство в сентябре 2022 привело общество на войну, и должно заплатить причитающееся. И вот в момент наивысшей гражданской сознательности, когда свой непосредственный интерес осознали миллионы патриотично настроенных лиц, выходит «Лемнер», который вместо предъявления счёт-фактуры устраивает демонический карнавал. Взрослый разговор подменяется абсурдным фиглярством, продлевая жизнь откровенно задолбавшему дискурсу. Серьёзные вопросы к государству вновь не заданы. Зато опять спрашивают про двойников и путан.
Это, разумеется, спекуляция. Критика «Лемнера» создаёт иллюзию политического жеста там, где его нет. Проханов просто написал о том, о чём думал.
Но то, что критика опять подумала совсем о другом — вот в чём всё дело.
Роман Проханова ругают сталинисты и антисталинисты, предатели и патриоты, правые и левые, и призыв их, в сущности, одинаков — почему этому мшистому старику оказалось можно, а нам нельзя? Ответ прост: потому что в художественном пространстве можно всё и всем, но с каждым днём мы удаляемся от этой базы в тот двор, который однажды был назван скотным.
Проханов, верный своему галлюцинаторному методу, сказал то же самое, что говорил в «Господине Гексогене» и «Политологе», не погрешив против себя вообще ни в чём. Он как был, так и остался грузным осанистым графоманом, но на сей раз его кипенная слюнка слетела с губ в крайне подходящий момент.
В России изъята политика, а Проханов торжественно, через легальные публичные каналы сам озвучил своё государственное виденье.
Неважно, что роман верноподданический. Важно слово «сам». И то, что оно наречие.
И если государство никак, к счастью, не отреагировало, отреагировали те, кто своё «сам» зажали в той части тела, которую лучше мыть каждый день.
Проханов тождественен во времена, когда многие вынуждены хитрить, писать в скобках и сносочках, прикрываться ветеранами и президентом, то есть принимать спущенные для них правила игры, надеясь что-то выгадать в той партии, где в любой момент могут перевернуть стол. Конечно, Проханов выступил из привилегированной позиции, но это-то и придаёт дополнительную пикантность: осмелился свой, близкий, обласканный. Так оно всегда и бывает. «Мы» написал убеждённый социалист. Понятие «оттепели» ввёл Эренбург. Главный роман Перестройки принадлежит лауреату Сталинской премии.
То же самое с политикой.
Проханов открыл купальный сезон на нудистском пляже, и теперь те, кто не посмел раздеться, обсуждают из обкаканных кустиков его старое тело.
Но в случае Проханова складки текста не имеют значения. Книга гениально совпала с запросом на распечатывание политики, которую начали закрывать в 2002 году, когда болелам на Манежке поднесли чарочку.
Из-за чего и критика «Лемнера» должна звучать совершенно иначе.
В том же 2002 в обобщающей рецензии на «Господин Гексоген» Сергей Чупринин написал, что почести, оказанные роману, обезвредили и перевели Проханова из «контекста криминальной политической борьбы в контекст экстремальной артистической фронды». Патриарх отечественной литкритики сожалел, что из-за Проханова то, «что претендовало на роль компромата и было, по крайней мере, провокацией», теперь уже не воспринимается как доверие «опасной гипотезе о том, что это Кремль, оказывается, руками наиболее доверенных фээсбэшников взрывал по ночам жилые дома в Москве и Волгодонске».
Написать такое в пятьдесят с лишним годиков — тот ещё кунштюк, но, как бы то ни было, именно Чупринин наиболее оригинально поприветствовал роман Проханова, который хвалили все будущие иноагенты. Если применить его догадку к «Лемнеру», получится вот что.
Подобно тому, как в 2002 году Проханов законспирологизировал «главную» антипутинскую «гипотезу», в 2025 году он заабсурдил желание замороженного общества почувствовать языком десну. Болезненное внимание к «Лемнеру» говорит о невозможности реализовать политическое естественным способом. Измаявшиеся люди ищут проход в запретное через литературу. Отмахнуться от этого уже не получится — государство в сентябре 2022 привело общество на войну, и должно заплатить причитающееся. И вот в момент наивысшей гражданской сознательности, когда свой непосредственный интерес осознали миллионы патриотично настроенных лиц, выходит «Лемнер», который вместо предъявления счёт-фактуры устраивает демонический карнавал. Взрослый разговор подменяется абсурдным фиглярством, продлевая жизнь откровенно задолбавшему дискурсу. Серьёзные вопросы к государству вновь не заданы. Зато опять спрашивают про двойников и путан.
Это, разумеется, спекуляция. Критика «Лемнера» создаёт иллюзию политического жеста там, где его нет. Проханов просто написал о том, о чём думал.
Но то, что критика опять подумала совсем о другом — вот в чём всё дело.
🔥26👍15🤔12🤣4😐4👏1🤝1
Ежегодный обзор финалистов.
VK
Премия им. Катаева (2025)
Взглянем на рассказы-финалисты премии имени Катаева.
🔥31👍8👏8🤔6😐4
Ответ на случайную заметку неожиданно перерос в большую программную статью. Она посвящена зерновому ввозу и вывозу России ХХ века, но вопросы экономической истории увязываются с зашоренностью современной русской литературы. Когда Советский Союз по весу новорождённых догнал Российскую империю? Сколько зерна герой «Поднятой целины» тратил на прокорм коров? Статья носит обобщающий характер, хотя и вводит в оборот новые данные. Для всех интересующихся отечественной аграрной историей и литературой.
🔥32👏10🤝6🤔4
О финалисте «Большой книги», романе «Средняя продолжительность жизни» Максима Семеляка. Этот большой дымный текст подводит стиль.
Прочитать можно здесь на странице или на «Литературной газете».
Прочитать можно здесь на странице или на «Литературной газете».
VK
Год снегиря
Про тот год шутили: России везёт настолько, что, может, стоит начать Третью мировую? Судя по тому, как всё складывается, не такая глупая..
🔥27👍16🤔3
Отжюрил финал конкурса «Альтерлита».
VK
Безальтернатива
Если попробовать объяснить, почему финалисты романного состязания «Альтерлита» вышли на ристалище неподготовленными, придётся сгруппирова..
🔥21👍13👏4
На премии Катаева победил рассказ Яны Вагнер. Это вызвало брожение в писательской среде, особенно среди тех областников, которые выступают за чистоту творчества. Ведь Вагнер написала свои «30-70» с использованием нейросети.
Неудачники часто объясняют свой проигрыш тем, что они «настоящие», то есть предпочли благородное естественное состояние, тогда как преуспевшие испорчены искусственными посредниками: рекламой, издателями, редакторами, ну и вот теперь нейросетями. Но Вагнер не списывала свой рассказ. Нейросеть в нём действующее лицо и выполняет роль соавтора, который комментирует процесс творения. За что и нужно критиковать: соавторская потенция у нейросети отсутствует, в рамках рассказа это только поисковые запросы о том, как себя ощущаешь при определённой температуре. То есть машина лишена нарративной ответственности и лишь безлично констатирует текст. Чуть-чуть поднапрягшись, можно было превратить нейросеть в аналог античного хора, который бы структурировал сценическое пространство и выражал бы реакцию зрителей. То есть техническое ограничение модели могло стать художественным приёмом, но Вагнер писала под весьма примитивный издательский промпт.
Рассказ вышел в тематическом сборнике «Механическое вмешательство» — чудовищном даже по меркам «Альпины». Каждый её коллективный сборник напоминает обворованные антресоли. Это натурально чьи-то старые лыжи, подарки свекрови, ракушки с Азовского моря, прохудившийся валенок… для этих книг писатели жертвуют ненужное, ну или пишут что-то напрочь лишённое вкуса. То ли «Механическое вмешательство» было поражено скрап-кодом, то ли авторы решили отомстить теснящим их нейронкам, но получившиеся рассказы напоминают сырьё для генерации. А то и де.
Плох ли сам по себе рассказ Вагнер? Нет. Это увлекательный, довольно подвижный триллер, который при полном отсутствии декораций как следует вкладывается в язык. В скелетированной прозе действие содержится в диалоге, но вести его между двумя противоположными позициями (замерзающим Петербургом и выгорающим Мельбурном) довольно просто. Географический и температурный контраст берёт на себя основную часть драмы, из-за чего переток эмоций тоже выглядит предсказуемо. Яна Вагнер работает по дающей схеме, которая вновь принесла ей успех, но на месте лучшего рассказа сезона всё-таки хочется увидеть вещь, свободную от алгоритмов. Тем более они вполне человеческого происхождения.
Победа такого текста на премии — это дань моде на технологический фетишизм, где сам факт использования нейросети важнее того, что именно с её помощью было сказано.
Неудачники часто объясняют свой проигрыш тем, что они «настоящие», то есть предпочли благородное естественное состояние, тогда как преуспевшие испорчены искусственными посредниками: рекламой, издателями, редакторами, ну и вот теперь нейросетями. Но Вагнер не списывала свой рассказ. Нейросеть в нём действующее лицо и выполняет роль соавтора, который комментирует процесс творения. За что и нужно критиковать: соавторская потенция у нейросети отсутствует, в рамках рассказа это только поисковые запросы о том, как себя ощущаешь при определённой температуре. То есть машина лишена нарративной ответственности и лишь безлично констатирует текст. Чуть-чуть поднапрягшись, можно было превратить нейросеть в аналог античного хора, который бы структурировал сценическое пространство и выражал бы реакцию зрителей. То есть техническое ограничение модели могло стать художественным приёмом, но Вагнер писала под весьма примитивный издательский промпт.
Рассказ вышел в тематическом сборнике «Механическое вмешательство» — чудовищном даже по меркам «Альпины». Каждый её коллективный сборник напоминает обворованные антресоли. Это натурально чьи-то старые лыжи, подарки свекрови, ракушки с Азовского моря, прохудившийся валенок… для этих книг писатели жертвуют ненужное, ну или пишут что-то напрочь лишённое вкуса. То ли «Механическое вмешательство» было поражено скрап-кодом, то ли авторы решили отомстить теснящим их нейронкам, но получившиеся рассказы напоминают сырьё для генерации. А то и де.
Плох ли сам по себе рассказ Вагнер? Нет. Это увлекательный, довольно подвижный триллер, который при полном отсутствии декораций как следует вкладывается в язык. В скелетированной прозе действие содержится в диалоге, но вести его между двумя противоположными позициями (замерзающим Петербургом и выгорающим Мельбурном) довольно просто. Географический и температурный контраст берёт на себя основную часть драмы, из-за чего переток эмоций тоже выглядит предсказуемо. Яна Вагнер работает по дающей схеме, которая вновь принесла ей успех, но на месте лучшего рассказа сезона всё-таки хочется увидеть вещь, свободную от алгоритмов. Тем более они вполне человеческого происхождения.
Победа такого текста на премии — это дань моде на технологический фетишизм, где сам факт использования нейросети важнее того, что именно с её помощью было сказано.
👍38🔥12👏10🤔7🤣1