Дал интервью «Литературной газете». Постарался упомянуть всех тех писателей, кому это нужно.

Безотносительно того, о чём сегодня наговорят.

За плохое качество политического управления опять заплатил простой человек из низов. Только ценой шестизначных жертв удалось хоть как-то покрыть стратегическое высокомерие, в котором, как оказалось, пребывало белокаменное начальство. То, как именно оно задало параметры февраля 2022, и то, как долго не объявляло необходимую для коррекции мобилизацию — есть совокупная катастрофа, последствиями сопоставимая с 1941. Мы ещё не вполне вкусили её плоды, которые будут вызревать долгие годы: вопреки властителям, ностальгирующим по советско-американским договорнякам, бумага бьёт камень, а не войну, и та перейдёт в наследство чуть постаревшим нам и нашим маленьким детям.

Вспоминаются самые первые кадры, где среди непривычной глазу окалины, из распотрошённых росгвардейских машин под Харьковом и под Киевом вываливаются горы дубинок, наколенников, металлических щитов… Слишком многочисленные, нежели положенные по штату, и слишком неуместные, чтобы мочь остановить танки. Поразительно, но поначалу полицейская составляющая СВО была чуть ли не равна военной, будто всё украинство — это несогласованный митинг в Бердянске и нужно просто вызвать ОМОН. Причина столь феноменального планирования в отсутствии гуманитарного рассмотрения украинского общества, в пожилой идиотии тех, кому анализ противника заменил опыт мытья с ним в бане.

Единственная существенная проблема России в том, что интеллектуал здесь по-прежнему рассматривается как желанный житель параши, которому хорошо бы развальцевать задний проход, чтобы поскорее уму-разуму поднабрался. Ишь, книжки свои читает, ни ***, ни гвоздя во рту не держал.

Превозношение «жизненного опыта», непонимание важности критики и экспертизы — это следствие того чудовищного гуманитарного погрома, который случился с Россией в ХХ веке. Слишком много людей было лишено хоть сколько-нибудь уместного знания. Это так быстро не восполняется. Нужно время. И да, сразу чтоб: слабости интеллектуалов хорошо известны, для них, случается, даже печатают газеты в единственном экземпляре, но их самоуверенность и ошибки ничто по сравнению с самоуверенностью и ошибками плохо продуманного наступления.

Когда говорят, что Россия на войне лишь окрепла, то это невольно означает страшное — получается, только война, которая в сути своей предельная биологическая конкуренция, заставила российское общество хоть как-то сбросить сонный попечительный морок, брыкаться, что-то изобретать… Значит, в норме у нас отсутствуют работающие механизмы, которые подвигали бы соревноваться без угрозы быть размазанным FPV-дроном. Следовательно, за спячку перед следующим пробуждением опять заплатят люди, которые и не думали связывать свою жизнь с госслужбой или оружием.

Как это можно выправить?

Разумеется, строить институты. Они помогают публике бодрствовать, в отклике исправляя чью-то гордыню, предубеждения или попросту глупость. Если отвлечься от геополитики, на которую мы влияем только тем, что можем ради неё умереть, всё применимо и к литературе — открытая, обсуждаемая, конкурирующая среда в ней важнее любого государственного заказа, заинтересованного лишь в проставлении галочки. Каждый может поучаствовать в настройке этого института, подняв значение русского слова, которому предстоит проделать громадную работу. Ни в коем случае нельзя опять вернуться к системе, где критика воспринимается как измена, потому что расплачиваться за это, в общем-то, уже некому. Впереди большая общественная перенастройка, где русская литература может сыграть незаметную, но крайне важную роль — этически и интеллектуально подготовить тех людей, которые будут принимать куда как более продуманные решения.

​​Критик Лев Рыжков в числе прочих отреагировал на моё недавнее интервью «Литературной газете». Лев Валерьевич расценил абстрактный вопрос и абстрактный на него ответ как вполне конкретный наезд на «Новых критиков». Я никогда не считал, что они занимаются одним только очернением, не испытывал «мутную неприязнь» к самому Рыжкову, да и от «Альтерлита» у меня осталось лишь хорошее впечатление — никто мне не указывал, что и как писать, ещё и деньги за это платили. Красота! Тот же Вадим Чекунов в личном общении довольно вежливый человек, хотя это и может напомнить ту вежливость, когда на улице окликают: «Уважаемый!». Мы с ним однажды потолкались в комментариях, но потолкаться — это как раз нормально, так проверяешь себя и узнаёшь другого.

В общем, не стоит принимать стиль критика за его содержание.

Но далее Рыжков придумывает что-то совсем странное.

Он вспоминает, что в марте 2025 я выложил на них с Чекуновым дружескую фотожабу, которая показалась мне забавной. Рыжков счёл, что это месть за:

...что Вадик Чекунов заказал Осанову рецензию для сайта Альтерлит. Осанов взялся за дело с энтузиазмом, даже купил книгу. <…>
Но дальше случился конфуз. Асю Володину оказалось не за что ругать. Хвалить тоже. И критик застыл в растерянности. О чём писать? Разместил наш с Вадиком портрет в виде гопников — уж эти-то привязались бы. В общем, рецензию так и не сдал. Не скажу, что это — профессиональная несостоятельность. Это очень частая проблема, на самом деле, когда встречается «серенькая» книжка. У меня есть свои методы работы с ними, наработанные опытом. Но Антон, посмотрим, правде в глаза, спасовал.
Но своего несовершенства не признал, выводов не сделал. Виноваты оказались мы с Вадимом. Беспринципные, чёрные душой исчадия. Гопники.

Проблемы здесь две.

Во-первых, рецензия для «Альтерлита» на Асю Володину была сдана и опубликована.

Во-вторых, она вышла на портале в декабре 2022 года, а фотожаба появилась в марте 2025.

Горжусь тем, что по мнению Рыжкова могу из-за пятисот рублей просидеть в засаде два с половиной года, но всё-таки это перебор даже для оголодавшего русского критика.

Далее Лев Валерьевич проходится по моему денежному положению:

Осанов с Богословским акцентируют, как могут, посредством полужирного шрифта: «Дайте Осанову денег!»

И отпускает жалость:

Смеяться над этим нельзя. Это очень печально. И, если кто не понял, это, на самом деле, крик о помощи

Напомню, что все свои публичные тексты я пишу бесплатно и выставляю на всеобщее обозрение с правом безусловного копирования. Я не прошу за них денег. У меня нет даже кошелька с пожертвованиями. Я считаю, что текст должен жить свободно, без закрыток, подписок и шор. Это моя железная убеждённость.

Сам я живу примерно на пятнадцать тысяч рублей в месяц. Это даже больше, чем когда я работал учителем в школе. Что вполне сознательный выбор, который позволяет тратить колоссальное количество времени на чтение. Если мне на что-то не хватает, то я иду работать руками, беру частные заказы или да, собираю металлолом. Не вижу в этом ничего жалкого или подвижнического. Просто жизнь. Я довольно много общаюсь с низовым русским людом, который живёт примерно на те же суммы. Это не так-то просто, поэтому ещё раз повторю: критик должен писать за деньги «во всех случаях, кроме тех, когда деньгами оплачивают нужное мнение».

Вообще интересно получилось с этим интервью. Мне близок наказ Булгакова, герой которого обрекал никогда ничего не просить, ибо «сами предложат и сами дадут». Принцип оказался обоюдоострым. На этот раз вот попытались дать по морде. Жаль, что я огорчил Рыжкова. Не хотел этого. Надеюсь, он улыбнётся от новой фотожабы.

В чём меня ещё убедило происходящее?

В том, что Эдуард Веркин в шаге от того, чтобы стать великим писателем. Вся эта ситуация — это сплошная Дрося Ку и Гандрочер Кох, кристаллическая решётка русского бытия. Какая-то безумная изнанка, вывернутость которой воспринимают как должное.

Кулераст грядёт.

Это уже неизбежно.

О книге Александра Стрельникова, которая попыталась взглянуть на СВО через Луи-Фердинанда Селина.

Уже написанная рецензия на эту книгу стала жертвой экстрактивных институтов, но оно и к лучшему — незачем отвечать ещё одним пересказом на блестящее изложение основных экономических теорий о том, как и почему с конца XVIII века мир вдруг начал устойчиво богатеть. Если что, предыдущие двести веков (да, двести) усреднённый экономический рост (который не был плавным) человечества составлял около 1% в столетие, а попёрло странам по 2-3% в год только с началом Промышленной революции. Но почему она произошла в Великобритании в известный срок? Единого ответа до сих пор не существует.

Книга делает общедоступными те сложные монографии, которые обычно читают лишь люди с залысинами. На данный момент это лучшая вводная в историю экономического роста, причём от тех, кто сам расширил и разветвил её своими работами. Если вам интересно узнать, как борьба Церкви с кровосмесительными браками в VI в. могла породить современный мир, почему крайне ответственные купцы из Магриба проиграли борьбу за Средиземное море не самым надёжным индивидуалистам из Генуи, по каким причинам картофель оказался гораздо важнее колониального золота и серебра и как стремление английского рабочего чифирнуть с сахарком стало одной из причин возвышения Великобритании — то книга на богатом статистическом материале превратит эти фактики и курьёзы в самые неожиданные контринтуитивные теории.

Особенно полезно ознакомиться русскоязычному читателю, который по понятным причинам считает, что экономическое возвышение Европы случилось из-за географии и ограбления колоний.

Если читать довольно плотную книгу нет времени, можно пробежать глазами классический обзор на тему от Василия Тополева. Там пересказываются те же исследования, но короче и с весёлыми картинками.

Раз уж сегодня вечер литературных новостей.

Критик Ирина Пухова сообщает, что сборник Анны Шипиловой «Скоро Москва» изымают из продажи по запросу издательства «Альпина». Было загадкой, почему эти сосисочные воды спокойно циркулировали по российскому литпроцессу. Самый вероятный ответ — никто известный до Пуховой сборник попросту не читал. Ни издатели, ни номинаторы на «Большую книгу», ни критики. Бездарность этой вещи вопиюща и предопределена тем, что Шипилова, задыхаясь в собственной ненависти, не нашла художественных способов стравить её. Спасибо Ирине. Вот так, внутренними средствами, литературное сообщество и должно очищаться от грязи.

Довелось быть первым, кто ещё в лицейском виде отрецензировал этот сборник:

Считается, что настоящий русский писатель непременно должен пить водку. Это враньё и поражение воли. А вот настоящий русский критик обязательно должен собирать грибы. Невозможно что-либо знать о литературе, не умея при этом отличить ложные опята от подлинных.

Просматривал литературную критику (2007-2008 гг.) на «Библиотекаря» Михаила Елизарова. Наткнулся на тотально ошибочный диагноз от Галины Юзефович, просто до смешного антипророческий (и про Сорокина особенно, да):

Творчество молодого харьковско-немецко-московского литератора едва ли способно стать объектом искренней народной любви или хотя бы массового интереса. Вялый сюжет, вымученный, немузыкальный стиль и, главное, ощущение катастрофической вторичности по отношению к прозе Владимира Сорокина дополняется в случае „Библиотекаря“ ещё и полнейшей идеологической невнятицей.

У социолога левых взглядов Франко Моретти (1950) есть крайне смелый сборник «Дальнее чтение». Моретти чрезвычайно умён, но пишет без невыносимого литературоведческого бормотания, часто образно:

Что касается связей внутри Европы, то континент, влюбляющийся в Милана Кундеру, заслуживает участи Атлантиды.

Не поспоришь.

Моретти предлагает отказаться от практики неспешного скрупулёзного чтения единиц великих текстов в пользу охвата (цифровым зрением) тысяч и тысяч работ, на примере которых можно установить эволюционные законы литературы, показать её тайные и неочевидные превращения. Он называет это дальним чтением.

Социолог приводит пугающий по масштабам пример: то, что мы считаем британским романом XIX столетия — это примерно двести канонизированных текстов, 0,5% из 40 000 изданных тогда романов. Да, эстетическая ценность остатка, вероятно, невелика, но, если мы хотим понять причины возвышения викторианского романа, придётся обратиться к Великому Непрочтённому.

Новый масштаб изменяет наше взаимодействие с объектом и, по сути, меняет сам объект.

Для начала Моретти попробовал выяснить, почему из всей плеяды авторов английского детектива в конце XIX в. читателю запомнился именно Артур Конан Дойл. Распространённое мнение гласит, что Дойл первым сделал улику необходимой, заметной и дешифруемой частью истории. Действительно, на каждой из мутовок кто-то из писателей-конкурентов уводил улику по сухой, мёртвой ветви: делал её необязательной или малозаметной. Но выяснилось и то, что сам Дойл на последнем, самом важном этапе зачастую не давал читателю дешифровать находку! Если подходить совсем строго, в «Приключениях Шерлока Холмса» разгадать нельзя ни один рассказ из двенадцати, если с большими допущениями — распутать можно только четыре.

«В чём дело?», — спрашивает Моретти и даёт неожиданный дарвинистский ответ.

В исторический момент, когда по ряду причин назревает потребность в морфологической перестройке литературы, авторы путём проб и ошибок, случайным перебором находят верную комбинацию. Из писателей закрепляется в литературе не тот, кто первым обнаружил новый работающий механизм, а тот, кто догадался, что сделал открытие. Эдуард Дюжарден первым открыл «поток сознания» в качестве основного повествовательного приёма, но, в отличие от Джеймса Джойса, не понял его значения. Улики изначально лишь мифологизировали образ Холмса (вспомним как он разгадывал Ватсона при встрече), и только позже Дойл сделал улику частью вовлекающей головоломки, хотя полностью воплотили новаторство Агата Кристи с коллегами.

По Моретти, из нерешительности и недогадливости формируется 99,5% мёртвой нечитаемой литературы. Преуспевают те писатели, которые осознают силу обнаруженной ими формальной структуры. Она является ключом к читателю, который получает возможность «усваивать важные символические сообщения», соответствующие эпохе. Улика, известная английской литературе ещё в начале ХIX в., молчала почти столетие, но, поданная как архитектурный предлог к игре, совпала с ожиданиями возросшего среднего класса и научного позитивизма, посредством увлекательного приключения подтвердив принципиальную познаваемость мира.

Заслуга Франко Моретти в том, что он применил камерные достижения русского формализма в масштабе целых жанров и литературных систем. При таком подходе секрет писательского мастерства в том, чтобы обнаружить и осознать важность прежде невостребованного способа организации художественного пространства. Композиция, точка зрения, речевые привычки, синтаксис, тропы — вроде бы их разнообразие давно исчерпано, но автофикшн только что показал, что как раз и является литературой невостребованного способа организации личного опыта. Автофикшн превращает поиск такой структуры в свой главный сюжет. Как видим, сработало. Отозвалось в современниках.

Ищите пёстрые ленты, друзья.

Процент иностранных романов в европейской литературе (1750-1850).

Удивительно, как мы смогли обработать такой вал и во второй половине XIX в. поднять европейский роман на новую для него высоту уже на своём материале. Неожиданное, мало чем объяснимое чудо.

Чёткий признак плохой российской фантастики — это колонизация страны Китаем.

Таковы «Кадавры», «Павел Чжан», «Кластер», «Антонов коллайдер» и ряд других антиутопий. У Веры Богдановой в оригинале был такой слоган: «Проверено миллиардами жителей Китая». Потом исправили на миллионы, но суть осталась той же — экстраполяционный страх чего-то громадного, растущего, грозящего поглотить.

И если в экономике пока всё так, с 2022 года Китай уверенно депопулирует. В 2024 он сбросил 1,39 миллиона человек. В 2025 обещают сокращение свыше 3 миллионов. Судя по падению брачности, это всё на десятилетия с вполне реальным четырёхсотмиллионным Китаем к концу века. Кто знает, к чему в будущем приведут технологии или социальные эксперименты, но уже в этом году СКР в Китае упадёт до 0,9-1, то есть до катастрофического украинского уровня, против хиленького, но всё же 1,4 российского. Если самонадеянно продлить тенденцию далеко в будущее, то это Россия заселит Китай, который по числу рождений вот-вот перегонит Нигерия.

Прямо на наших глазах отмирает древний эпос «Китай колонизирует Сибирь».

Экстраполяция не в первый раз подводит фантастику. В начале 1980-х Япония казалась культурным и экономическим великаном, который прижмёт США к обочине. Писатель Уильям Гибсон находился под таким впечатлением от неизбежной японской гегемонии, что уравнял её с целым жанром: «Современная Япония просто была киберпанком». Подобно священнику Мальтуса, открывшему безвыходную для человечества ловушку накануне спасения из неё, киберпанк запечатлел величие Японии перед самым его концом. Страна стагнирует вот уже больше тридцати лет, а в 2025 впервые даст естественную убыль свыше миллиона человек.

При этом страх российских фантастов так и не превратился в стиль, будучи лишь садистическим унижением россиян. Авторы словно за что-то отыгрывались и кого-то наказывали. Даже в антизападной утопии «Мир Ордуси» присутствует неуёмное заискивание перед Китаем. Утопический плюс «Ордуси» появился на рынке одновременно с антиутопическим минусом Сорокина. Началось всё, по-видимому, с «Голубого сала» (1999), частично продолжилось в «Пире» (2000), но по-настоящему развернулось в «Дне опричника» (2006) и «Сахарном Кремле» (2008), где Россию буквально отдали Китаю на поругание. На деле всё, конечно, сложнее — скорее, Китаем в этой дилогии является сама Россия, этаким разбитым и порабощённым Китаем XIX века, стереотипным представлением о нищем, закрытом и высокомерном обществе. Вероятно, подобная реакция была вызвана политическими изменениями в России, критику которых пришлось корректировать — чем ближе к 2027 году «Дня опричника», тем умеренней в романах Сорокина выглядит Поднебесная.

Но почему Китай вообще стал (анти)утопической подсознанкой российской литературы? Вслед за немецким романтизмом, славянофилы восхищались Индией, а Китай казался им слишком материалистичным. Скипидарные видения Соловьёва даже сдвинули к нему Апокалипсис. Китай был близок и физичен, но реальной угрозой стал восприниматься лишь во второй половине ХХ века. Соблазн же он приобрёл, по-видимому, в 2000-2010-х гг., когда превратился сразу в живой укор и прельщение для России. Последняя переживала травму провальной модернизации и видела перед собой её успешный пример. Одно из популярных и ошибочных суждений тех лет: Горбачёву нужно было поступить так, как КПК поступила с Тяньаньмэнем, и вот тогда… В противовес тот же Сорокин гротескно говорил о цене такого могущества. В страхе ли, в зависти Россия начала соизмерять себя с Китаем, одинаково проигрывая в этих сравнениях — отсюда и либеральная фобия, и патриотическая проекция. При этом большая антиутопия о доминировании Китая всё ещё не написана.

Как она могла бы выглядеть?

Какой-нибудь китайский Чичиков едет в Россию скупать души потомков гоголевских персонажей. А может, и не едет никуда, а действует прямо из серверной в Шэньчжэне. Единственное, что может предложить Россия такого романа — это перегной своих великих идей, свои призрачные архивы и мифы. Но для чего они понадобились Китаю?

Было бы интересно узнать.

О новом и, к сожалению, неудачном романе Михаила Елизарова «Юдоль». Прочитать можно как в «Литературной газете», так и (чуть расширенную версию) здесь на странице.

Тридцатилетним прозаикам необходимо вернуться к многословным романным названиям начала XVIII столетия. Что нам говорит лаконичное «Рана» Оксаны Васякиной? Ну, про какую-то боль. Другое дело барочное название-пересказ:

«Рана, или мемуары одной молодой особы, извлечённые ею самой из глубин памяти, с описанием возвращения в сибирские пределы с прахом родительницы в саквояже; включая откровенные размышления о природе её горя, происходящего от сложных уз с матерью, и последующего открытия своей истинной сущности в запретной любви к особе своего пола, сочинённые как искупительный акт поэзии, дабы превратить страдание в силу».

Или вот, универсальное название-пересказ для я/мы прозы:

«Письма от Х. к П., молодому айтишнику и единственному хранителю его дикпиков, сопровождавшему составителя во время эмиграции от Тбилиси до Вильнюса и другим местам; содержат множество шокирующих и интимных подробностей, случившихся с Х., с присовокуплением рассуждений о судьбе человеческой, а также язвительных замечаний о российской державе, писанные для сообщества извращённых умов и утончённых педерастов».

И всё сразу бы прояснилось.

Побывал на торжественном открытии памятника Дзержинскому.

Формально его увековечили в Омске за налаживание работы Транссиба, хотя благодарить за это нужно царского специалиста Ивана Борисова. Но ставить памятники Борисовым в России начнут ещё нескоро, а чтить Эдмундовичей требуют уже сейчас.

Мифология Дзержинского держится на двух китах.

Конечно, ему повезло вовремя умереть (1926).

Если посмотреть на список коллегии ВЧК от 2 марта 1921 года, то из двенадцати её утверждённых членов сталинский призор не пережил никто: восемь человек были убиты, четверо умерли до начала прополки. Если посмотреть шире, просто по соратникам Дзержинского, то казнили почти всех — Трилиссера, Беленького, Мороза, Эйдука, Балицкого, Прокофьева, Берзина. Убили даже племянника Дзержинского, барона-чекиста Ромуальда Пиллара фон Пильхау. Скорее всего, Феликса Эдмундовича подвели бы под приказ № 00485, подтянув его этническое происхождение к делу «ПОВ». Два из трёх её вожаков, расстрелянные Уншлихт и Ольский, оказались ближайшими товарищами Дзержинского, а участниками чуть ли не весь польский набор ВЧК.

Уцелеть при таком окружении смог бы лишь кто-то вроде Шойгу.

Второй кит, на котором держится миф Дзержинского — это его европейскость. Биографический корпус всё время подчёркивает рассудочность, бесстрастность, дисциплинированность Дзержинского — не те качества, которые обычно связывают с русским характером. По его собственным словам, на революционную борьбу его толкнуло то, что в «костелах заставляли петь молитвы по русски». Прозвища польского дворянина были латинизированные, западные («Железный Феликс», «Рыцарь революции»), а лицо фанатично, по-иезуитски истощено, это не наша аскеза и не раздутый урод типа Ягоды. В Дзержинском советская культура осуществляла свою ретроактивность: вечно возвращалась в породившую её Европу, которую так тщаялась покорить. Любовь к Феликсу Эдмундовичу будущей нобелевской лауреатки Алексеевич не такой уж курьёз. Она верно почувствовала инаковый холодок.

Но вряд ли подобные вещи можно объяснить тем, кто на церемонии говорил, что фигура Дзержинского послужит укреплению традиционных ценностей. Кому какое дело, что председатель ВЧК рассматривал семью лишь в разрезе класса? Это вообще не проблема, ведь традиционные ценности всесильны, потому что они верны.

А если покинуть сквер имени Дзержинского, выйти на Ленина, где на пересечении с улицей Карла Либкнехта стоит памятник жене генерал-губернатора Густава Гасфорда, затем перейти Омь и свернуть на улицу югославского революционера Броза Тито, то меньше чем в километре от монумента главному чекисту окажется ресторан «Колчакъ» вместе с причитающимся адмиралу памятником.

Весь маршрут можно назвать «Краткий курс топонимической шизофрении» или «Пешком по постмодерну». Особенно неожиданно выглядит Тито, который увёл Югославию из соцлагеря, то есть даже с точки зрения советского патриотизма это сомнительный персонаж. Зачем он вообще нужен посреди купеческих особняков? И тем не менее факт.

Россия если и выступала в постмодерне, то против воли. По-злому только по его правилам погоняла, без удовольствия.

Почему так понятно.

Правка исторической памяти заморожена из соображений «как бы чего не вышло». Ничего не одобрено, но ничего и не осуждено. Этакий культурный Брестский мир с надеждой на то, что все противоречия сами собой рассосутся и люди продолжат жить на улицах Розалии Землячки, будто это была очень добрый врач. Но решать придётся. Бессмысленные заклинания про «нашу историю» не работают, потому что история — это всегда про определённый отбор, в неё не заносится всё, что было. Причём критерий (верность России) стихийно выработан — даже Дзержинский с большевиками понимаются сторонниками как лучшее благо для Отечества, то есть вне их настоящих мотивов.

Осталось дать критерию ход. Как и в XIX веке, когда напрямую было нельзя, обновление пойдёт через литературу. Этим уже занимаются молодые писатели-историки (Владимир Хохлов, Владимир Масленников). Благодаря им и другим талантам, лично мне, омичу, вместо Ленина однажды доведётся пройтись по Любинскому проспекту.

В юности увидел в Новосибирске граффити, которое сильно меня потрясло.

На почтенном заборе, на каждой из его кирпичных колонн, чернело плотное трафаретное утверждение: «20 романов за 40 лет». Сверху была проставлена та кроткая русская фамилия, с которой обычно пишут про судьбу Отечества. Имя писателя как-то сразу выскальзывало из памяти, но ссылка на proza.ru не оставляла сомнений в его способностях и генезе. Я тихо шёл по следу. Поражала экзальтированная порядочность: трафарет прикладывался к столбам, тумбам, заборам, но не к домам. Было смешно, было горько и очень, не по возрасту, ясно: насколько силён духом этот писатель и насколько же он отчаялся. Как мог уже седой человек не понимать, что столько романов за такой срок — это приговор, который он в безумной надежде сам же и оглашает. Столько пишут лишь в коммерческой перспективе, не для великих дел. Почему-то не покидала уверенность, что «20 романов за 40 лет» обязательно о России, о гибнущей деревне, о советских инженерах и отставниках, так безрадостно выглядел потускневший чёрный призыв. А улица всё не кончалась. В Новосибирске вообще длинные улицы.

Я никогда не искал того писателя. Это тот случай взросления, к которому ни в коем случае нельзя возвращаться. Нужно решить всё на месте, и любые ответы, пока не внесена правка, будут верны.

А захотел выяснить, всё — заоглядывался и пропал.

Другой случай произошёл пару лет назад.

С пустой страницы написал человек, попросивший посмотреть рассказ. Это оказался абсурдный текст про то, что у женщины в глазу жили мужички с ножами и мужички без ножей, и мужички с ножами били тех, кто без ножей, и женщина всё время кричала, что происходит убийство. А мужичков никто не видел. Пишу автору — у вас и без меня здоровская история, я здесь зачем? А мне и отвечают: да я знаю, что текст хороший, я вообще известный писатель, печатаюсь в разных местах, но мои рассказы всё равно никто не читает. Просто хотелось, чтобы хоть кто-нибудь поглядел мой текст.

Ответил и был таков.

Я тоже не искал этого писателя. Не хочу выяснять действительно он известен или принял за славу несколько публикаций в журналах. Как и с безымянным граффитистом, дело совсем в другом.

Порой мне кажется, что можно физически ощутить боль неразделённого текста. Как бы плох он ни был, в нём всегда есть человеческое тепло, которое надеется на прикосновение. Дать его — задача критика. Невнимание гораздо хуже ругани. Оно вообще хуже всего.

Спасибо за поздравления с днём рождения, друзья.

Буду читать всех вас до самого конца.

Этот текст хотелось развить в большое эссе с сильным справочным аппаратом, но требовалось соблюдать популярный формат. Не то чтобы программное заявление, просто напоминание о тех базовых вещах, о которых в попытке реанимации русской литературы многие подзабыли.

Прочитать можно как в «Литературной газете», так и здесь на странице.

От дурной привычки Белинского — к доброму лицу Юзефович: выясняем, что необходимо для возрождения русской литературной критики.

Ещё не вышедший байопик «Ахмат сила» уже успел собрать недовольную реакцию публики и ответное обвинение в нацизме от «КПД».

Про нацистов, кстати, интересно.

Было такое книжное мероприятие в далёком 2012. Называлось «Сабля Ислама сечёт Петроград». На нём «преступные элементы, оккультный андеграунд, суфии-джихадисты», ну то есть та питерская богема, что брила щётку шайтана, представили «сборник-трибьют Бенито Муссолини и Муамару Каддафи, Усаме бен Ладену и Карлосу Шакалу, Мулле Омару и Адольфу Гитлеру».

Так вот, «хэдлайнером и концепт-локомотивом события» по чествованию Муссолини и Гитлера был как раз Игорь Молотов. От него в сборнике следующие строки:

Блюю на лица им стихастыми гвоздями
Мой слог — винтовки, мой буквы — боль
Чеканю шаг по комнате ночами
Некрописатель от фашизма, моя роль.

Как можно понять, ужасен здесь не фашизм, а «стихастые гвозди», то есть не получится оправдаться, что и у Мисимы тоже была кое-какая пьеса — уровень бездарности таков, что даже трескучий Геббельс потребовал бы осудить автора за дискредитацию.

И всё же дело не в этом.

Художественный текст подсуден лишь эстетическому критерию. Писать можно о чём угодно, тем более для маргинальных штудий важно позиционирование: вот и Молотов изображал триединое пугало буржуазии, сразу от крайне левых (Карлос Шакал), от реакции (фашизм) и от фундаментализма (политизированного ислама). Стоит ли воспринимать серьёзно? Ну нет конечно.

Есть на этот счёт отличное слово «позёр».

Интуитивно публику возмутила не сама обложка и не её этническое содержание, а несоразмерность посыла тому, что происходит на самом деле.

Священная война для русского человека имеет чёткое денотативное значение. Такая была одна, на ней решалось истребят нас физически или нет. Поэтому перенос всеобщего биологического значения в исламскую оптику воспринимается подменой и кражей. Тем более, несопоставим масштаб: чуть ли не каждая российская семья как-то пострадала от новых боевых действий, либо знает тех, кто пострадал. При этом никто, ни самый пропащий военблогер, ни реальный фронтовик, ни зорро-литература не позволили свести всю эту боль и лишения до точки своей личности.

У ссорящихся, стяжающих и причастных всё-таки присутствует договор: будем общими в доблести, как общими стали в беде.

А невоздержанное восточное восхваление от Игоря Молотова больше похоже на ту конвенцию, которую заключают в кибитке хана.

Всё ведь ещё совпало с трёхлетием мобилизации, когда ошибки начальства пришлось исправлять тем людям, кто вёл тихую мирную жизнь, о чём в канун 21 сентября так и не сочло нужным вспомнить ни одно высокопоставленное лицо. На фоне трёхсот тысяч безмолвных героев все эти маркитантские вирши смотрятся просто мерзко.

Случай Даниила Туленкова показывает, что с помощью русской литературы всё ещё можно не только заработать известность, но и обнулить собственные грехи. Не помешало даже то, что Туленков — это некогда сотрудник «Кавказ-центра», то есть буквально обслуга Басаева, адвокат террора, в том числе напавших в 2005 году на Нальчик джихадистов, любитель III Рейха и убеждённый сепаратист, который топил за развал России отнюдь не юным мальчишкой, а даже в 2019 году, ко всему прочему осуждённый мошенник, хитрый этнический хорь, который кем только не успел побыть, прежде чем осознал очень простую вещь — легче всего облапошить русского человека через заходы про геополитику. Наш мозжечок будто генетически предрасположен млеть перед чарующими словами «евразийское пространство», «суверенитет», «идеология» и в минуту неги не замечать, как из бабушкиного серванта исчезает с таким трудом добытый чехословацкий хрусталь.

И вот татарин-Туленков наконец-то напоролся на другую этнократию, чеченскую, озаботившуюся не самой жёсткой критикой в свой адрес. Для сравнения: совсем недавно Туленков призывал получать опыт на «империалистической» СВО лишь с прицелом на «гражданскую» войну в России, победы которой он ни в коем случае не желает.

И всем было норм.

Человек ведь книгу написал. Да и уже заплатил за свои ошибки. Жизнь вообще сложная штука…!

Пожалуй, что так. Только вот один из базовых жизненных законов — с недоверием относиться к тем, кто скачет по крайностям политического спектра, будто педовка, которая играет в классики. А если кто-то в 2014 повторяет свою безумную статью про необходимость создания на обломках «московской империи» стабилизирующей оси Казань-Киев, то этот человек вовсе не идиот. Это фанатик.

А фанатики, как и война, никогда не меняются. К их намерениям стоит относиться всерьёз:

Но мы не хотим убивать вас за то, что вы думаете иначе, не хотим...

Тем удивительнее случай Туленкова. Трудно себе представить, чтобы Прилепин высоко ценил творчество Константина Крылова, а националист Крылов — Шендеровича. Внутри современной русской литературы чрезвычайно низкий порог толерантности к идеологически враждебным авторам, но по отношению к Туленкову это правило почему-то не сработало.

Да, он воевал. В русской культуре это прощает многое. Но далеко не всё.

Дело в таланте?

«Шторм Z» книга увлекательная, психологически достоверная, пронявшая читателя тем, что он легко представлял себя на месте случайного участника, в общем-то, бестолковых боевых действий. Это привычный для системы ФСИН жанр «приседания на уши», когда кто-то умный и подготовленный намечает себе лоха, с которого можно что-то поиметь, не дав взамен ничего, кроме иллюзии того, как оно там на самом деле. Такая литература встречается в плацкарте, на карантине, а теперь вот в нижней телеге.

Всё же дело в другом.

Успех Туленкова — это заслуга иммунодефицита русской культуры, её слабости перед пошившим овечью шкурку пришельцем. Русские до сих пор с трудом различают товарища и врага, ведут об этом долгие споры и не могут устоять от зловещенькой лести: знаете, я бы вас немного зарезал, но… Почему-то в нас сильно желание получить признание со стороны, не изнутри нас самих и не от окончательного супостата, а откуда-то из пограничья, из наложившихся друг на друга слоёв — от метисов, эмигрантов, братских народов, западных консерваторов, восточных коммунистов. Люди годами следят, что скажет Арестович и вот теперь что говорил Чарли Кирк. Ценой всего завоевать симпатию полублизкого и не совсем чужого, всепрощающе принять его похвалу! Мы так отчаянно хотим, чтобы нас полюбил тот, кто нас презирает, что готовы простить ему всё — даже нож за спиной. Вспоминается видео первого дня СВО: где-то под Харьковом вооружённые русские пехотинцы машут двум украинским БТР-4, ошалело проносящимся мимо. Хватит мол, что вы в самом деле, давайте сядем вместе, вспомним СССР… И внутри что-то ёкает — кажется, это был поворот не туда.

Неудивительно, что на мимикрию Туленкова первым отреагировал представитель совсем иных культурных и политических координат.

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов».

Восхитительно устроена рецензия Натальи Ломыкиной на роман Пелевина «A Sinistra» в «Forbes».

Из восьми тысяч знаков первая треть посвящена пересказу сюжета. Ну, это основы: когда не знаешь, что написать — повторяй за автором. Затем наступает пора суждения, того, ради чего вообще нужен критик, но вместо этого читателя встречает характерный для нейросети каскад противопоставлений:

«A Sinistra» — роман не рефлексия, а развлечение, путешествие по «левому пути» тантры и черной магии, где целью становится не спасение, а могущество, и где бог — не любящий отец, а строгий экзаменатор, которого можно задобрить философским камнем, полученным из ученика.

Кстати, нейронка допустила ошибку: у Пелевина ученики лишь касались философского камня. Становились они кое-чем другим. Далее Ломыкина начинает чередовать описательные части (свои) с суждениями (чужими), применяя навык лишь для того, чтобы внести машинные данные:

Пелевин в этом тексте не пророк и не сатирик, а, скорее, уставший маг-библиотекарь…

В таком случае Маркус-Марко — идеальный герой нового времени: не просветленный буддист и не ироничный обыватель, а циничный оперативник…

«Левый путь» Пелевина — это путь тотальной интертекстуальности, где единственной реальностью становится цитата, а единственным богом — автор, раздающий своим персонажам вечные роли.

И тому подобное.

В этом свете финал рецензии выглядит особенно прекрасно:

Существует расхожее мнение, что цикл про корпорацию Transhumanism. Inc за Пелевина по сценариям компьютерных игр пишет нейросеть. Автор этой рецензии его не поддерживает, однако попросил нейросеть прокомментировать название романа и резюмировать его содержание.

И последняя четверть (1500) посвящена тому, что резюмировала нейросеть. В голове сразу же начинает играть пророческая песенка из «Приключений электроника».

До существования нейросетей было довольно сложно оценить способности гуманитарной братии. Любой натасканный борзописец мог так сопрячь слова, что его настоящий уровень оставался тайной. То же касалось и критики. Прочитанное вообще релевантно? Или это бессмыслица? Но нейросети славно исполнили указ Петра I: дурь каждого теперь всем видна. Притворец не устоит и обязательно запихнёт в одно предложение сразу три отрицающие конструкции. А что, красиво же и со смыслом! Причём улики настолько явные и повторяющиеся, что их, вроде бы, должны прятать, но вот уже третьего критика это нисколечко не волнует. Судя по всему, они просто не просекают, что звучит уместно, а что нет, то есть расписываются в неспособности различить нюанс, выполнить базовое критическое предназначение.

А новый роман Пелевина не так плох. Похоже, классик наконец-то решил сбежать из банки.

​​В бывшей Екатеринославской губернии российские войска освободили село Переездное, малую родину писателя Всеволода Гаршина.

Когда случайно натыкаешься на подобные вещи — помнил же зачем-то, что Гаршин из тех краёв — хочется поднатужиться и без подсказок проверить, что в тебе осталось от сохранённого человека.

Вспоминаются три обрывочка.

В рассказе «Художники» Гаршин даёт образ рабочего-«глухаря», который вынужден залазить в котлы и держать клёпки, пока с той стороны их плющат молотом. Удар отдаётся по всему телу, барабанные перепонки лопаются, и человек быстро превращается в калеку. Запоминающийся образ вполне реальных ужасов раннего капитализма. Какая-то вот совсем необязательная работа, отнимающая, тем не менее, всё.

Рассказ «Медведи» устроен хитрее. По закону цыгане должны избавиться от ручных животных, и приговорённых свозят на казнь. Всё очень слезливо, но текст примечателен тем, что и начальство, и цыгане, и местные понимают: ничего хорошего убийство медведей не принесёт. Лишённые привычного заработка, цыгане просто начнут красть коней. Так и происходит. Рассказ отлично передаёт ощущение глупой русской неотвратимости, перед лицом которой даже начальство отказывается от взяток. Ничего не исправить, таков провинциальный рок. В финале уцелевший медведь бежит по городу, за ним гонятся, стреляют — очень жутко, пророчески, какой там ещё Волконогов, вот какой бег нужно было заснять.

Третья вещь связана с самим Гаршиным. Как известно, он пошёл добровольцем на войну с турками, но пошёл из очень своеобразных соображений: будучи гуманистом и противником насилия, он счёл, что дворянин должен хотя бы немного оттянуть на себя ужасы выпавшей на долю народа войны. И принял в ногу чужую, возможно, пулю.

Очень странный был писатель. Когда в ХХ веке начали романтизировать психические болезни, вышло довольно театрально, громко, по соседству с гениальностью. А Гаршин тихо сам себя замучил. Хорошо представляется, с какой печалью он смотрел бы сегодня на такую штуку как FPV-дрон.