Любовь к жизни.

Домашнее задание.

Твёрдо и чётко.

​​Победители «Лицея» 2025 на мой взгляд:

1. Светлана Павлова, «Сценаристка».
2. Варвара Заборцева, «Береги косу, Варварушка».
3. Анна Бабина, «Знаки безразличия».

Стоящих заявок в этом сезоне не было. Даже «лауреаты» представили просто нормальные средние тексты.

Зато разрослась группа отстающих: Ангелина Малюгина («Вася включил китайскую народную музыку»), Лев Кузьминский («Дневник невидимки»), Максим Симбирёв («Забытье»), Юлия Шляпникова («Наличники»). Это тексты, которые бы странно выглядели в победителях. При этом случай Симбирёва потенциально может ввести в заблуждение, но обманываться не нужно — подборка всё ещё ученическая, награждать рано.

Из середнячков наиболее невыразительными показались Алина Митрофанова («Когда я была женщиной»), а также Илья Подковенко («Вост-Сибирград»). При этом Подковенко написал, наверное, лучший текст сезона (рассказ «Чувство воли»), но всё-таки он не настолько хорош, чтобы в одиночестве бороть целые повести и романы. Тем не менее, это достаточная заявка на бронзу.

Почему Анна Баснер («Последний лист») осталась вне тройки? У неё красивый, профессионально сделанный текст, но настолько поражённый яйцекладом, что уже сейчас ясно кто из такой прозы вылупится. От Баснер нет ощущения, что она способна вырасти в оригинального автора и написать что-то кроме женско-исторических вспоминашек. А ведь в этом смысл «Лицея»: поощрять тех, кто готов развивать отечественную словесность. Выше всяких баллов стоит потребность награждать тех, кто способен преодолеть свой дебют.

Поэтому за третье место соревновались Илья Подковенко и Анна Бабина. Наверное, справедливо было бы наградить Бабину. Она пишет давно, умело и гораздо техничнее. «Знаки безразличия» подтверждают, что Бабина готова меняться и что-то искать (пусть и в сторону жанра). Но будь в подборке Подковенко хотя бы ещё один хороший рассказ, включать в тройку нужно было уже его.

По любым критериям Заборцева должна быть среди победителей. Наряду с «Чувством воли», она написала лучший текст сезона, повесть «Пинегу». Но остальная подборка… просто диафильм из бабушек и реки.

Первое место неожиданно для самого рецензента отходит Светлане Павловой. Да, это предсказуемая актуальная проза, но Павлова смогла сделать её увлекательной и не отталкивающей. Более того, она даже провела в ней коррекцию, выбрала жизнь, радость, свободу, а не кислую мину недовольной борцуньи. У Павловой талант рассказчицы, от неё интересно послушать даже про сущую ерунду. Но, главное, Павлова будто бы совершила небольшой перелом: вероятно, она первая писательница из прогрессивного кутка, которая обратилась к своему собственному интересу, удовольствиям, взглядам. Павлова отстаивает автономию своей героини от хищного передового дискурса. Здесь есть незаметная смелость. Это та динамика, которую и должна находить премия.

О сезоне ещё будет сказано отдельно.

А пока поздравляю всех финалистов! Вы многого достигли. Это я, хваливший и обижавший, опять ухожу. Вы же остаётесь на Красной площади как настоящие победители.

Спасибо!

И как это можно изменить.

Насобирал по округе два мешка алюминиевых банок. Сдал в приёмку, купил на вырученное пивка. Потягиваю, читаю книжку. Физически чувствую, как закрывается гештальт провинциального интеллигента.

Прочитайте, это очень смешно. Объёма пугаться не стоит, текст сразу затягивает. Дежурно напоминаю: не ходите на курсы, там вас высосут через хоботок и через него же потом надуют. Ищите наставника и круг единомышленников.

Большой ответ на самый заветный вопрос.

Кажется, XXI век будет намного страшнее ХХ. В прошлом столетии планете крупно повезло, что со второй попытки удалось загасить Германию. Трудно представить весь ужас, если бы расистская программа Рейха была бы подкреплена ядерными зарядами с передовыми средствами доставки. Проскочили на тоненького: при всех ошибках атомного проекта, в 1950-х бомбу Рейх обязательно бы осилил. Вторая удача в том, что последующая конфигурация была биполярна: двое — это очень устойчивая система, её так просто не сковырнуть. Если бы мир по итогам ВМВ был подобен концерту великих держав после Наполеоновских войн, планете, вероятно, очень бы поплохело. Ещё одна удача в том, что главной мировой силой стала наисложнейшая политическая система, в какой-то мере ограничивающая собственное могущество.

Сегодня принято считать, что США одряхлели, но это не они ослабли, а сильнее стали все остальные. Хотя США нужно очень быстро бежать, чтобы оставаться на месте, это всё ещё фантастически богатая страна, по сравнению с которой даже большая часть Европы сущие бедняки. Алабама, нищий по американским меркам край аллигаторов, в богатстве почти равен Великобритании (61,8 т. $ против 62,6 т. $ в ВВП по ППС). При этом от 50% мирового ВВП в 1945 году у США к 2025 осталось меньше 15% — таков экономический рывок остальной планеты. Мир без тотального доминирования США станет гораздо опаснее — в первую очередь из-за того, что сами США начнут по полной задействовать свои силовые возможности там, где раньше справлялись экономически.

Возможно, мы прямо сейчас живём в ситуации, которую будущие историки определят как начало чего-то титанического, подобно тому, как буквально «на днях» китайцы удлинили свою Восьмилетнюю войну до Четырнадцатилетней, с 1937 сразу до Мукденского инцидента. Украина, Израиль, Иран — мы будто наблюдаем процесс, который в прошлый раз пошёл с 1931 года, постепенное втягивание всех в неизбежную катастрофу, совершенно непредставимую из её начальной точки. С учётом ядерного оружия и замедления двухвекового экономического роста, с учётом того, что сильных теперь много — мир с большей, чем в ХХ веке вероятностью может окончиться чем-то непоправимым.

Задача России в том, чтобы выжить в имеющихся границах. Будучи угасающей депопулирующей державой, мы не имеем возможности тягаться с экономико-демографическими чудищами, но при этом обладаем всем необходимым для собственной автономии. В первую очередь чистым воздухом, землёй и водой, а также способностью их защитить. Если допустить, что XXI в. пойдёт по наиболее благоприятному для России сценарию, и мы избежим больших заварух и включения в чужой порядок, на нашу культуру наложится незнакомый ей с XVI-XVII вв. изоляционизм.

Интересно представить в чём он будет выражаться в литературе?

Если России удастся стать безопасным островом, господство антиутопий свергнут утопии, причём текущего времени, богоспасаемого сейчас. Героя-страдальца сменит герой-прагматик. Ещё больше сакрализуется география: глобус точно выкупят из комиссионки. Попаданцы исчезнут как класс. Появится мистика границы, а враг станет совсем безликим. Если советская литература при всей своей закрытости мечтала о преображении мира, изоляционистская реальность сделает из русской литературы дневник осады. Это будет добровольный отказ от глобального с неизбежной архаизацией и просадкой в качестве. Традиционалистская, во многом скучная литература.

В то же время хаос постоянных войн и непостоянных союзов может вернуть русской литературе её всечеловеческий настрой XIX столетия. Кому, как не постороннему зажигать в таком мире маяк? Быть одновременно маргиналом и центром, пророком и безнадёжной архаикой. Воображение рисует спасённую от бойни малочисленную северную страну, литература которой испускает гипнотические монологи в самое переплетение почти уже бездушных войн и вызверившихся культур.

Хорошая опечатка на вес золота. В слабом лицейском сборнике «Женщина в моей голове» героиня «дала обед молчания после похорон». Сейчас обнаружил в работе В.В. Тихонова «Историки, идеология, власть в России XX века» печальную судьбу историка Софьи Фейгиной, которая оказалась в «моховике проработок».

Подписан закон об ограничении использования англицизмов. Вывески, указатели, даже названия жилых домов с 1 марта 2026 должны быть сугубо кириллическими, на русском или языках республик.

Мера лишь узаконила свершившееся.

Латиница линяла с вывесок и без государственного ацетона, с каждым годом всё сильнее превращаясь в символ пошлости и старья. Barviha luhari viladzh — это уже не круто, это уже мем. Даже в сонном полустепном Омске почти все новостройки называются «Зелёная река», «Ломоносов», «Берёзка», «Родные пенаты». Рынок сам подстроился под русскоязычного потребителя, который всё чаще предпочитает одежду с русскими надписями, русский рэп, русские озвучки, русскую моду, русские сериалы. Это гораздо важнее национального чувства — это своё удобство, свой интерес, своя потребительская среда, которой мы были лишены весь ХХ век, где, если и продвигалось что-то партикулярное, так только режимно, под личную ответственность. СССР вообще породил кошмарное по страстям общество потребления, где любая иностранная надпись вызывала сладостную дрожь обладания. Когда в 2022 эти желанные буквы гурьбой покидали Россию, некоторые по старой привычке полагали, что с ними уходит цивилизация.

Поразительная инерция.

Со словами та же история. Язык подвижен, сыпуч, у него природа песчаной дюны. Директивно воздействовать на слова можно, но язык найдёт обходной путь. Семантика вообще не подвластна указу: при словосочетании «бизнес-ланч» представляется вульгарно отремонтированный кафетерий из нулевых, а ведь когда-то это было так же круто, как «фитнес-клуб». Великая культурная победа в том, что мы больше не стремаемся слов «качалка» или «столовка». И ведь всё произошло незаметно, вообще без помощи государства! Язык меняется под используемое и наличествующее, под настолько привычное «своё», что оно уже не требует перевода.

То есть для «очищения» языка нужно создавать не предписания, а события. Язык начинает работать через соприкосновение с жизнью. Слова как бы высвобождаются из бытия, приходят из познанного, выстраданного, сделанного.

Лётчик — потому что Российская империя шла наравне с мировым самолётостроением, спутник — потому что Советский Союз был впереди всех, оптарь — потому что Российская Федерация первой провела революцию внутри революции, в жужжащей военной науке.

Раньше «оптарь» был человеком на рынке, сейчас это оператор оптоволоконного беспилотника. Слово прекрасно вписалось в ряд древних ратных призваний, встало рядом с возрождёнными пушкарями. Такое нельзя искусственно зародить, только добыть из подлинного. Чем плотнее мы проживаем действительность, тем богаче и неожиданнее становится наша речь.

Реет над русской словесностью необъяснимый, но в то же время понятный всем хрюкостяг.

Сегодня в Омске отмечается День молодёжи. Город, из которого бегут люди до тридцати пяти, как всегда жаркий, сонный, немного пустынный. Ему всё равно, что он вот-вот перестанет быть миллионником. Наверное, это единственный значимый город в России, который равнодушен к былому величию. Прежняя столица Сибири весьма безразлично отнеслась к своей рокировке. Идеальное место для большого русского романа о безвременье и конце. Не отделяя себя от омской судьбы, тоже решил сделать что-нибудь бесполезное: прогулялся до музея Достоевского, рядом с которым повесил вот такой вот замок. Будете на месте — легко увидеть. Верую, что для этой пары развод всё же не предусмотрен.

Впервые написал о поэзии.

Захару Прилепину пятьдесят.

К этому рубежу писателю пора заявить главное — не обязательно в готовом виде, но как идею, то, что он претворяет своим трудом. По весу этой идеи, по тому, как она выражается, в конечном счёте судят об авторе. И вот что: будучи самым значимым современным русским писателем, Захар Прилепин несоразмерно беден в своём посыле, поднимает и оглашает лишь то, что смыло селем.

Из его творчества не получится почерпнуть чего-то существенного: метафизика отсутствует, историософские построения незамысловаты, публицистика слишком обильна и потому слаба, литературоведение похоже на рассказ у костра, эстетическое манипулятивно, а в политическом слишком много моли и ржи. Наиболее важен Прилепин в герое, с ним у него отлично рифмовалась судьба, но герой в силу авторского самолюбования так и не превратился в типаж. Прилепин был в шаге от того, чтобы прописать профиль служивого русского человека, который оказался не нужен бросившей его Империи. В писателе даже нашлась лиричность, которой не хватало грохочущему Проханову. Увы, пройдя от «Патологий» до разрозненного донбасского цикла, искомый герой стал олицетворять не людей схожей судьбы, а самого Прилепина. Это интересно поклонникам, но не интересно литературе. А ведь благоволило всё: новейшая история России была повинным поворотом государства к служивому сословию, у которого так и не попросили прощения. Здесь есть мука воссоединения, здесь откликаются миллионы.

Но типажа нет. Не создан.

Зато есть сам Прилепин. Это талантливый, феноменально работоспособный и всё ещё молодой писатель. Как личность он не только привлекателен, но и поглотителен. Это хорошо видно по его свите. В литературе можно отказываться от многого, но никогда нельзя отрекаться от самостоятельности. Поэтому Прилепина надёжнее любить издалека — через дальнее знакомство или редкий разговор. Вблизи он вплавит в себя. Участи не избежал и литературный дар, который тоже стал прислуживать хозяину. Это масштабировало Прилепина, но ослабило его как прозаика: талант должен быть чуть-чуть непокорен владельцу, делать что-нибудь на особинку.

Вот почему свежий роман «Тума» так предсказуем. Подобно тому, как преданный служивый не стал через Прилепина типажом, писатель не смог выразить «единственное поэтическое лицо русской истории» (Пушкин). Степан Разин был создан для того, чтобы стать главным русским романтическим героем, неоднократно, ещё с Российской империи, причисляемым к благородным разбойникам, но почему-то оставшимся лишь мифологизированным историческим лицом. Смысл любого романа о Разине — дать трактовку национального предназначения, сложить канон, и то, что у нас до сих пор нет его, крайне точно передаёт излом отечественной истории. Прилепин в «Туме» ничего не выправил. Он продлил.

Всё та же сентиментальная жестокость, когда пыточный натурализм сменяется лирическим отступлением. Та же историософия о смешанных кровях и краях. На месте старая идея из «Обители»: грех ради правого дела уже сам в себе оправдан, потому что своей тяжестью он заставит заплатить грешащего. На примере XVII столетия столь чудовищным искажением христианства оправдывается лишь ратное служение Отчизне, но достаточно приложить концепт к политике некоторых стран ХХ века и ужаснуться тому, что получится. Откуда это, зачем? Ну такой вот у Захара исток. Один учёный предположил, что вся человеческая философия — это комментарий к Платону. Можно пошутить, что весь Прилепин — это комментарий к «Оправданию» Быкова.

Настойчиво сравнивая Прилепина с лучшими писателями XIX и XX веков, критика сталкивается с очевидным разрывом: масштаб личности не соответствует масштабу мысли. Это не покрыть другими достоинствами, мысль в принципе невосполнима: если ты к пятидесяти не пишешь своего «Идиота», рядом с Достоевским уже не встать. Просто не эквивалентен.

Подходящий возраст, чтобы это понять.

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов»

В толстом журнале «Знамя» опубликовали критическую статью, написанную нейросетью. Типичными для языковых моделей средствами статья рассказывает о поколении я/мы:

Главное в этих текстах — даже не 90-е, а способ смотреть на них изнутри. Не как на исторический период, а как на личный слом. Не как на фон, а как на почву, в которой выросла речь. Писатели 90-х не ностальгируют — они вспоминают, как вспоминают травму: не фактами, а напряжением в теле. И пишут не о том, что было, а о том, что осталось.

Труд алгоритмов присвоил некий «журналист, публицист, прозаик, поэт, PR-директор» Ярослав Андреевич Соколов (1990). Через запятую к его титулам можно добавить ещё много чего, но ситуация и без того смешная.

Один из главных толстяков страны накормили бессмысленным пюре. Не постеснялся «автор», не понял завотдела — после фальсификации «The Velvet Sundown» это всё мелочи, но говорят они о том же самом. В ближайшей перспективе нейронки не столько заменят, сколько подменят писателей: подскажут метафору, протянут сюжетные дуги, выдумают идею. Их главный вред в устранении усилия, с которым сопряжён творческий акт. Условный Соколов потеряет возможность опериться, взлететь над собой. При этом сложившегося автора нейронки всё ещё способны усиливать. С опытом из галлюцинаций машины можно выбирать крупицы полезного. Из-за чего нейронки наиболее опасны для молодых: на конкурсе другого журнала, «Новый мир», прямо сейчас играет эссе о Трифонове, тоже написанное нейросетью. Совсем юная конкурсантка пока ещё не поняла, как сильно себя обокрала. Кто не списывал в школе? Но в ней же учились заметать следы. Великолепное писательское упражнение — прятать плагиат. Настоящий детектив, охота. Как тать похищаешь чужой троп, закапываешь его и становишься богаче. Главное не проболтаться. Но бездушный текст куда наглядней живого показывает авторский уровень. По нейронке от Ярослава Соколова ясно, что он совсем никакой: критик не понимает, где удачное выражение, а где треск эфира, и смешивает всё в велеречивый нечитаемый шум:

Свобода в прозе поколения 90-х не является ценностью — это перегрузка системы, свобода без рамок, без адреса, без устойчивых координат. Это не право и не горизонт, а форма обнуления, пережитая как тревога: свобода от структуры, от опоры, от языка. Там, где старшие боролись за глоток воздуха, младшие захлебнулись отсутствием стен.

Дорогие авторы, не обкрадывайте себя! Иначе вас ждёт форма обнуления, пережитая как тревога.

Рубрика «ЖПТ: Жизнь промптовых творцов»

Нейросетевую статью для «Года литературы» написал Александр Марков, доктор филологических наук, критик с умом и способностями. Там у него с первых слов тёпленькая:

Вера Богданова пишет после — после советского, после постсоветского, после «большого нарратива». Ее проза — это не рассказ, а распад рассказа. Не монолог, а серия исчезновений…

Ну да, ну да. Александр Марков пишет после — после выхода нейросетей на рынок. Не критика — а случайный набор генераций. Складный, громкий, сметливый.

И в таком духе.

Классика.

Как говорится: мне было всё равно, когда нейросети писали о Вере Богдановой, но стоило им раз написать об Эдуарде Веркине:

В этом смысле Богданова и Веркин парадоксально сходятся: их письмо — не овладение реальностью, а отказ от этого овладения, тихая революция свидетельства.

Непонятно даже что можно ответить на столь бессмысленное богохульство. Наверное, вот что. Руками Маркова нейросеть написала о Веркине хоть и полную, но при этом очень бодрую ерунду. Если не знать, можно даже поверить. Нейросеть выступила крайне уверенно, как студент, который понимает, что единственная возможность сдать предмет — это непоколебимо нести абсолютную чушь.

Всего пара примеров.

…война превращает человека в призрака собственной жизни. Веркин делает то же самое, но без войны — просто потому, что мир вокруг уже давно не настоящий.

Если что, одно из главных произведений Веркина, «Облачный полк», как раз о войне и о том, во что она может уронить человека. А в двух повестях, «Каникулы что надо» и «Звездолёт с перебитым крылом», мы прямо имеем дело с ребятишками, которых война превратила в собственных призраков. Вот буквально об этом.

У Веркина нет «русскости» или вообще местного колорита в привычном смысле, в отличие от многих постсоветских фантастов — есть только язык, который он использует как прожектор, чтобы высветить дыры в реальности

Язык у Веркина никогда не был инструментом и целью, он ничего им не препарировал. Конечно, можно считать, что кулераст — это дыра в реальности, выхваченная языком, но в действительности это тот местный колорит, который, наряду со сметанным ударом и столицей русского торфа, создаёт у Веркина немного отстранённую, но при этом очень узнаваемую отечественную провинцию.

То есть на первом уровне машина создала Маркову плотный и непротиворечивый слой лже-реальности, бойко набив её бессодержательными утверждениями. А дальше Марков самостоятельно стал писать про поздний капитализм, про Юджина Такера, про символический порядок и смерть. Текст стал заметно лучше, по нему видно — этот мусор оставил уже человек.

Получается так: полностью ложный базис, дискуссионная над ним надстройка. Причём одно с другим не связано. С помощью машины Марков создал ложный текст, но его ложность никак не касается последующих выводов, самих человеческих размышлений. Нейросеть взяла на себя всю осточертевшую критикам растаможку: общую характеристику автора, сведения о его творчестве. Сам же критик наконец-то занялся тем, что его волнует. В данном случае профильными философскими построениями. Марков невольно показал, как будет выглядеть будущая человеческая темница — принципиально нефальсифицируемая, удобная, освободившая творца от необходимости соблюдать этикет. Какая к чёрту разница о чём там писал Веркин и даже Богданова? Изуверский интеллект берёт на себя все прелюдии, позволяя перейти к выражению сути. Ведь ею обязательно наделён тот, кто не счёл нужным потратить время на ближнего своего. Правда ведь? Наделён?

О, будущее, которое ждёт гуманитарное знание — это прелестная по нахальству галлюцинация, не какой-то тоталитарный извод, а добровольная паутина, которая окончательно заткёт любые критерии и ориентиры.

Этот текст волновал меня ещё с апреля, когда «Сорока на виселице» была намеренно прочитана в просыпающейся омской степи. О гностицизме, о графомании, о лучшем русском писателе наших дней и о том, что не так с его прекрасным романом. Эссе может показаться странным или произвольным, но оно лишь ведёт двойной разговор с миром «Сороки».

Писательница Дина Рубина заявила, что хочет «уничтожения» каждого палестинца, растворения «их всех в соляной кислоте». Выкликание геноцида для детей (примерно 40% жителей Газы младше пятнадцати лет) от в том числе детской писательницы — редкость даже в бибистской риторике.

При этом в Газе и так идёт истребление. В блокадном городе голод. Из частников гуманитарку разрешено доставлять единственной (!) организации Gaza Humanitarian Foundation, полностью подконтрольной Израилю. На пунктах выдачи израильская армия устраивает натуральное сафари на людей: только за два месяца в расстрелах и давках погибло больше тысячи человек. Все боевики ХАМАС-а, разумеется. Суннитская умма покорно молчит, что-то попытались сделать шииты, но им быстро показали ту принципиальную разницу, когда одни учат хадисы, а другие — термодинамику. Когда геноцид будет завершён, Газа и правда может быть «превращена в парковку», как мечтает об этом Рубина.

Не столь давно вышла документалка «Тантура» от израильтянина Алона Шварца. В ней старенькие еврейские ополченцы с блеском в глазах рассказывают, как вырезали в 1948 году одноимённую палестинскую деревню. Расстрелы в клетках, сжигание из огнемётов — сквозь смех солдаты вспоминают, что в Тантуре жили богатые, беспечные, обевропеившиеся палестинцы. Одна из их братских могил как раз находится под парковкой курорта в Хайфе.

Многим кажется, что если у них есть высшее образование, хороший дом, работа и вкус к литературе, то их не загонят в клетку и не зальют её богопротивной огненной смесью. Это доля «чумазиков», как выразился шеф-редактор одного из главных литературных порталов России.

Но всё ближе, чем кажется. Всё очень близко.

Чем важна эта история для нас?

Во-первых, мы до сих пор имеем дело с пережитками привилегированного кланового устройства, когда непонятные товарищи самых лютых людоедских взглядов лишь по праву крови оказались поставлены на потоки культуры. Дина Рубина — это склочная женщина из Ташкента, в лучшем случае средний талант, каким-то образом прихватившая Большую книгу. Почти несвязанная с Россией, ненавидящая её почти так же, как Палестину, она молча продолжает зарабатывать здесь деньги, окучивая своими шовинистическими детективами успешно денационализированных россиянок. Из чего вытекает «во-вторых» — необходимо осознавать свой интерес, без всяких «но» относиться к тем, кто даже не думает прикрываться противительными союзами. Лишение геноцидальных писателей возможности зарабатывать в России — прекрасная и правильная мера. К слову, в Израиле есть такой закон «2011 Nakba Law». По нему госфинансирование отзывается у любой организации, которая просто упомянет слово на букву «Н». Это слово — Накба. Как и Шоа, оно означает Катастрофу, исход палестинцев 1948 года. В-третьих, необходимо ценить наличие государства. Различного рода Рубины пытаются внушить нам, что оно у русских ошибочное, порочное и вообще вам не нужное, но даже плохое государство лучше его отсутствия. В чём весной могли убедиться сирийские христиане и алавиты, и только что — друзы, которых, кстати, от геноцида джихадистов спас именно что Израиль.

По счастью, всё понемногу встаёт на свои места. Россия нормализуется. Мнение людей с ближневосточным габитусом всё менее значимо для неё. Совсем скоро в русской литературе Дине Рубиной будет негде припарковаться.

Большой разбор нового романа Захара Прилепина.

Последнее время пытался читать прозу тридцатилетних. Может, это настроение, может, исход короткого сибирского лета, но ни в одной работе не нашлось того, ради чего вообще стоило писать книгу, не то что рецензию. При очевидной разнице между писателем и рассказчиком, литература — это всё ещё искусство рассказывать истории, даже их нарративный слом всё равно хочет нам что-то раскрыть.

И вот этой «истории» нет. Отсутствует в фабульном, художественном, мысленном измерении.

Последней попыткой стала номинация «Молодость» премии «Ясная поляна». За исключением мизантропического «Дневника невидимки» Льва Кузьминского и лаконичной «Пинеги» Варвары Заборцевой, восемь остальных финалисток (все девушки, да) будто отрезаны от длинного куска гостовского сервелата. Словно всё это части единого произведения с пёстрым рисунком женского недомогания (регионального, травматического, экстремального). Вот Марина Чуфистова с романом «День, когда Бога не стало». Название обещает проделать огромную дыру в реальности, но это текст о подростковых дырочках, из которых сквозняки протягивают обиду, теплоту и любовь. Жанрово заявлена «южная готика» (непонятно, как кто-то может всерьёз использовать этот перелицованный термин, когда есть мем про врагов Кубани), хотя это та же провинциальная жара, которая обычно стоит в последнее школьное лето. У кого-то горы, у кого-то терриконы, у кого-то казахский мелкосопочник — ещё одна пустотная декорация, которая даже не гремит, как маракас, потому что внутри нет идеи.

Порой рецензенту кажется, что все его отзывы можно поделить на три группы: написано плохо и нет мысли; написано хорошо и нет мысли; написано отлично и нет мысли. Мысль — это то, ради чего рассказывается история, и она не обязательно созвучна сложным интеллектуальным построениям или темам. Это может быть краткое наблюдение, как в рассказе Алексея Колесникова (1993), что салфетку стоит поцеловать просто за её чистоту. У него же есть почти гениальный рассказ «Итака», где герой, возвращаясь в родные места, вынужден не просто вспоминать свой дом, а заново рассказывать о нём слепому мальчику. Вот она, разница между насыщенным и пустым текстом: если бы «Итака» была лишь ностальгическим путешествием, то могла вытянуть только за счёт атмосферы, но с «историей» уже не так важно, как именно ты пишешь, там и за автора додумать можно.

Причём сам упрёк вряд ли будет распознан. Мысль? История? Почему вы вообще так ко мне обращаетесь? Я актуализирую в тексте личное, и требовать от него соответствия, всё равно что требовать этого от моей внешности. Да в том-то и дело: банальной молодую литературу делает её чрезмерная антропологизация. Повествование рождается, когда автор придаёт событиям личностно окрашенную последовательность, но сверх меры антропологизированные элементы мало того, что перестают казаться естественными, так и теряют в собственной силе. Ток истории создаёт частичная самостоятельность её объектов, посторонние логики, убережённые от касания вещи: огонь и хлопок непонятны друг другу, но «бытие хлопка изымается из пламени, даже если оно им истребляется». Проще говоря, в истории всегда содержится спасённое от присвоения качество, что-то несводимое и неделимое, присутствующее и без помысла литературы. Поэтому не так страшно писать про себя (сложное дело!), сколько писать через себя, даже не пытаться взглянуть на мир вне предопределённости опыта или пола.

Чем плохо?

Разучивает наблюдению за салфетками.