О романе Ксении Буржской «Пути сообщения» (2023). Ещё одна антиутопия о мрачном российском будущем. Но в романе от него не отстаёт и прошлое.

А самое странное в Ксении Буржской то, что писательница работает неким «контент-евангелистом». Так сказано в многочисленных аннотациях. Контент-евангелист… это что-то непредставимое, апокалиптическое, сполна выражающее тщету современного дня. Пришлось даже дорисовать картину Якоба Йорданса.

О романе Ильи Техликиди «Антонов коллайдер». Чрезвычайно слабо.

Из Бодлера о вечной претензии к творчеству:

Все буржуазные дураки, без конца твердящие: «безнравственный, безнравственность, нравственность в искусстве» и прочие глупости, — напоминают мне Луизу Вильдье, пятифранковую шлюху, которая, пойдя со мной однажды в Лувр, где никогда не была, вдруг принялась краснеть, прикрывать лицо, дергать меня поминутно за рукав и спрашивать перед бессмертными статуями и картинами, как можно было прилюдно выставить эдакое неприличие.

О новом романе Пелевина.

Занятный апокриф о Лимонове:

Я однажды встретился с Бернар-Анри Леви в гримёрке CNN, где спросил, знал ли он Эдуарда Лимонова во время его эмиграции во Франции. Леви стал очень серьёзным, посмотрел на меня со страхом и сказал, что встречался с ним и что Лимонов угрожал убить его.

Краткий прогон о том, почему из прозы молодых ушли истории и что с этим делать.

Издатель и пушкиновед Пётр Бартенев (1829-1912) показывает, что такое старая школа:

Нелюбовь дедушки к иностранным словам доходила порой до чудачества. Однажды в соседнем с дедушкиным домом владении произошел пожар, и, когда он был потушен, к деду разлетелся брандмайор и, желая блеснуть образованием, лихо начал: «Я явился, ваше превосходительство, констатировать факт пожара по соседству с вашим владением и о мерах ликвидации оного». Дед рассвирепел: «Что, что? Какие мерзости вы пришли мне тут рассказывать?» Родным стоило немалого труда успокоить его и потушить его гнев.

Из воспоминаний княгини Натальи Яшвиль.

Что можно увидеть на этом снимке из 2002 года помимо огромного белого унитаза с книгами Сорокина? Всё ещё бедно одетых людей, фронтон Большого театра, рядового, а может сержанта милиции в той серой невнятной форме, из-за которой их всегда, при любых обстоятельствах, было немножечко жалко, и не в образе данную, а как бы разлитую, чувствующуюся в каждом игру: инспирированные книги, которые рвёт такое же инспирированное движение, неискренние, по плану пришедшие люди, отсутствие задора и страсти, с какими уничтожают всерьёз нелюбимые вещи. Лето, солнце. Москва впервые за век начинает распухать от действительно больших денег. И кажется — ну это же правда не по-настоящему, сожжём и пойдём богатеть. На всё это смотрит тоненький лейтенант в голубой беззащитной рубашке.

Критик Анна Жучкова написала программно-популярную статью о метамодернизме в русской литературе. Данный текст не столько ответ работе Жучковой или сомнение в метамодернизме, сколько размышление о том, как именно литературная критика вводит в заблуждение себя и читателей. Полагаю, важный текст.

Короткий прогон о том, что в литературе и около вполне можно судить по обложке.

В декабре 1953 в «Новом мире» вышла знаковая для русской критики статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Считается, что статья стала первым дуновением ещё необъявленной Оттепели. Но на каком материале!

В центр статьи Померанцев помещает большой художественный рассказ о своевольной председательнице колхоза, которая гонит самогон. Молодой следователь поставлен перед выбором: председательница нарушает закон, но самогон ей нужен для успешного становления колхоза. Это метафора всего происходящего в стране: нужно ли слепо следовать предписаниям, или можно проявить гибкость? Померанцев отвечает — да, можно. Пусть люди в рамках разумного дают результат так, как считают нужным. И в жизни, и в литературе.

Это было не просто смело, это было [очень] смело. Только-только похоронили Сталина и вот-вот расстреляют Берию, а Померанцев пишет:

И разве поэты не знают, что в литературе, как во всяком искусстве, важны различия и только различия, а вовсе не общность!

После такого нельзя гарантировать, что тоже не выйдешь из доверия. Померанцев с Твардовским не испугались. Удивительно, но целая эпоха в отечественной культуре началась с истории про самогонщицу.

Сама статья, конечно, не так хороша, как о ней рассказывают (Померанцев не желает и не может критиковать что-то кроме угодливой схемы), но некоторые куски будто о дне насущном:

Удручающе одинаковы эти вязкие книги! В них стереотипны герои, тематика, начала, концы. Не книги, а близнецы — достаточно прочитать их одну-две, чтобы знать облик третьей. Всюду в них равно знакомые плоскости. Можно подумать, что производил их не человек, а конвейер. Прочитав первую, останешься к ней равнодушен, но от третьей почувствуешь себя уже оскорбленным. Человек говорит о книге "моя", а я переспрашиваю: "Ваша? А что же в ней вашего?"...

Напоследок замечают, что Померанцев ничем не отметился в литературе, кроме статьи об искренности. Это не так. Владимир Померанцев совершил ещё кое-что странное. В 1961 году, вновь в декабре, в журнале «Наука и религия» вышел рассказ «Оборотень» с тем же юридическим зачином: в отдалённое селение приезжает следователь для распутывания жуткого убийства. Спекулятивно говоря, это единственный в советской литературе мистический domestic-триллер, то есть текст о том, что в вашем городишке происходят нехорошие делишки. Такой советский Твин Пикс или Инсмут, но под тонкой скорлупкой антирелигиозного произведения. По прошествии лет она отслоилась от чистого этнографического хоррора:

Есть много разных способов казней. Но я не слышал о том виде расправы, с которым столкнулся в 1930 году в Сохатовке. Здесь клали вора на спину оленя, крепко привязывали и отпускали зверя в тайгу. Избавляясь от докучливой ноши, олень катался с ней по земле, бил ее о суки, рвал о деревья...

Это такой же неожиданный и неуместный для эпохи рассказ, как и статья «Об искренности в литературе». И почему-то кажется, что где-то в недрах забытого наследия Померанцева ждёт своего часа третья, ещё одна очень странная вещь.

Ещё одна антиутопия от молодой писательницы. На сей раз крохотная и поэтичная.