В день своего рождения краткий прогон о прекрасной культуре нашего ближайшего будущего.

Если бы существовала премия за самый нелепый блёрб, то в 2024 году следовало бы наградить писательницу Анну Матвееву за вводную к роману Натальи Илишкиной «Улан Далай».

«Улан Далай» — захватывающая семейная сага о бузавах, донских калмыках-казаках.
Увлекательная энциклопедия жизни народа на сломе эпох, мостик от Михаила Шолохова к Гузель Яхиной.

Поставить рядом нобелевского лауреата, то есть веху мировой литературы, и рядовую участницу российского премиального процесса, которую ещё и время не рассудило… дело даже не в масштабе, а в самой линии, от чего к чему. Вот сказать, что Гоголь — это мост от Пушкина к Достоевскому, значит, сразу наметить траекторию. Её путь понятен. Но в трио Шолохов-Илишкина-Яхина какое вообще направление? Шолохов писал о казаках, Илишкина тоже, Яхина о татарах. Почему казаки и калмыки вообще приводят к татарам? Потому что все они пострадали от советской власти? Так «Тихий Дон» — это панорамное произведение, там есть правда красных и белых, и они сливаются в общую гражданскую боль, ведь нет ничего хуже, когда встречаются две «правды». А произведения Яхиной-Илишкиной однонаправленны, правда там назначена директивно. Кроме того, «Тихий Дон» — это разговор с «Войной и миром», то есть опоры шолоховского моста стоят на берегу классической русской литературы. А роман Илишкиной чуть ли не с первых строк подражает Яхиной, от него даже в сценах (например, с эшелоном) мощное яхинское дежавю, из-за чего нарушается хронология, ведь Илишкина вроде как от Шолохова тянет пролёт…

Но ведь это даже не мост, а мостик! Здесь ещё и семантическая ошибка. Мостик перекидывают над канавой, ручьём, над мелкой речушкой. Мостик по определению соединяет что-то близкое, то, что можно перепрыгнуть, но люди решили переходить. Близки ли Шолохов и Яхина? Нет, не близки. Если посмотреть на карту словоупотребления слова «мостик», самыми распространёнными прилагательными к нему в смысле мостового перехода будут «горбатый», «хлипкий», «узенький», «шаткий», то есть что-то ненадёжное. Отличная метафора, ничего не скажешь! А самый прикол в том, что Матвеева, по-видимому, понимала, что назначить Илишкину «мостом» от Шолохова всё-таки перебор, и попыталась смягчить заявление ласковым суффиксом. Но это и сделало блёрб таким смешным!

Получается, Анна Матвеева написала про Шолохова, Яхину и «Улан Далая» вот что: между писателями двух несопоставимых масштабов проложен ошибочный по траектории и хронологии переход, до того узкий и шаткий, что с него можно сковырнуться в овраг.

Похвалили так похвалили!

Диаблоидная критика продолжает сорить словами. А ведь за ними всё ещё должна быть точность, не только освобождённый от всяких обязательств посыл.

Это уже не говоря о том, что сама идея блёрбов — антихристова и богохульна.

О большом трешовом романе Альберта Беренцева «Грибификация: Легенды Ледовласого».

Сама книга.

Журнал «Юность» опубликовал короткий список премии им. Катаева. Большинство рассказов ожидаемо слабы, но «Юность» при этом ещё и нарушила положение собственной премии. Интересно было бы узнать почему.

В августе довелось прочитать дебютный роман «Благодетель» Ирины Маркиной. Рецензия была сопровождена призывом издать эту необычную рукопись. К моему удивлению, откликнулось немало уважаемых в литературном мире людей, за что им большое спасибо. И вот сегодня Вадим Левенталь сообщил, что роман Маркиной будет издан в его серии. Здорово, серия у Левенталя замечательная! Рад за всех: за Маркину, за отзывчивость издателей, за будущих читателей. Литературная среда не так уж завистлива и жестока, как об этом любят рассказывать.

Её самое страшное, самое непереносимое для писателей содержание мне видится вот в чём.

Если ваш текст хотя бы минимально талантлив, то, при должном усилии, он обязательно будет издан. Буквально в ста процентах случаев. Пусть не в центровых издательствах, но на бумаге уж точно. И эту благую весть не все могут вынести. Легко жить с ощущением, что тебя зажимают, не дают, заворачивают. Осознавать, что дело в таланте — тяжко.

Это часто ломает писателей. Точнее, они сами ломают себя. Подумать только: если вы талантливы и настойчивы, то рано или поздно будете изданы.

Это страшно, оказывается.

Писатель Ислам Ханипаев представил свою иерархию мировой литературы. Это не могло остаться без внимания. Автор коллажа писательница Ольга Краплак.

Новость про смертельное заболевание создателя «Флибусты» тяжела ещё из-за личной, неблагодарной причастности. Заходил ведь на эту крупнейшую библиотеку чуть ли не каждый день, как к себе домой заходил, и не знал, что за всем этим стоит человек с большой бедой.

Если «Флибуста» падёт, с ней пропадут и некоторые телеграм-трекеры, так как они часто используют её библиотеку. Лучшим трекером для поиска и скачивания книг кажется «Freedomist Books». Обычно книжные трекеры требуют подписаться на глупые литературные сообщества, которые доканывают постами с книгами и стаканчиком кофе, но этот бот ничего не просит. Даже рекламы нет.

Для особых ценителей можно залпом скачать библиотеки «Либрусека» и «Флибусты». Торренты пока обновляются, в настоящее время там 500 000+ и 600 000+ книг соответственно. Навигатор по ним приложен.

Для совсем уж ценителей есть сайт «Цокольный этаж» . Нужен ТОР или ВПН, да и рыщет «Этаж» среди сетевой самиздатной литературы. Настоящая её гроза.

А вот на этом зеркале «Флибусты» по ощущениям выкладываются самые свежие новинки. Ветка с современной российской и зарубежной прозой. Но тоже необходим ТОР или ВПН.

Этично ли быть пиратом? Вся критика авторского права держится на том, что присвоение объекта в данном случае ничего не уменьшает. Увести корову, взять жизнь, умыкнуть рубль — это уменьшить, создать невосполнимый дефицит, тогда как копирование текста ничего не похищает у автора. Он остаётся его создателем и владельцем. В свою очередь, защитники авторского права заявляют, что оно является стимулом для создания нового продукта и получения с него прибыли. Берёшь текст — похищаешь будущее. На спорщиков когда-то с интересом взглянул Мишель Фуко:

Дискурс в нашей культуре (и, несомненно, во многих других) поначалу не был продуктом, вещью, имуществом; он был по преимуществу актом — актом, который размещался в биполярном поле священного и профанного, законного и незаконного, благоговейного и богохульного. исторически, прежде чем стать имуществом, включенным в кругооборот собственности, дискурс был жестом, сопряженным с риском. И когда для текстов был установлен режим собственности, когда были изданы строгие законы об авторском праве, об отношениях между автором и издателем, о правах перепечатывания и т.д., то есть к концу XVIII — началу XIX века, — именно в этот момент возможность преступания, которая прежде принадлежала акту писания, стала все больше принимать вид императива, свойственного литературе. Как если бы автор, с того момента, как он был помещен в систему собственности, характерной для нашего общества, компенсировал получаемый таким образом статус тем, что вновь обретал прежнее биполярное поле дискурса, систематически практикуя преступание, восстанавливая опасность письма, которому с другой стороны были гарантированы выгоды, присущие собственности.

Пиратство — это возвращение риска. Возвращение преступания. В условиях пиратства письмо всё ещё остаётся необыденным, а то и священным, так как может восприниматься как запрет или сокровище. За которое не грех отсыпать монет, если книга и правда понравилась. О том, что авторское право может быть не единственным инструментом отношений между писателем, публикой и творчеством стоит написать большую статью.

К слову, любой текст с этого канала можно свободно использовать по своему усмотрению, даже без авторства или ссылки.

О романе Ксении Буржской «Пути сообщения» (2023). Ещё одна антиутопия о мрачном российском будущем. Но в романе от него не отстаёт и прошлое.

А самое странное в Ксении Буржской то, что писательница работает неким «контент-евангелистом». Так сказано в многочисленных аннотациях. Контент-евангелист… это что-то непредставимое, апокалиптическое, сполна выражающее тщету современного дня. Пришлось даже дорисовать картину Якоба Йорданса.

О романе Ильи Техликиди «Антонов коллайдер». Чрезвычайно слабо.

Из Бодлера о вечной претензии к творчеству:

Все буржуазные дураки, без конца твердящие: «безнравственный, безнравственность, нравственность в искусстве» и прочие глупости, — напоминают мне Луизу Вильдье, пятифранковую шлюху, которая, пойдя со мной однажды в Лувр, где никогда не была, вдруг принялась краснеть, прикрывать лицо, дергать меня поминутно за рукав и спрашивать перед бессмертными статуями и картинами, как можно было прилюдно выставить эдакое неприличие.

О новом романе Пелевина.

Занятный апокриф о Лимонове:

Я однажды встретился с Бернар-Анри Леви в гримёрке CNN, где спросил, знал ли он Эдуарда Лимонова во время его эмиграции во Франции. Леви стал очень серьёзным, посмотрел на меня со страхом и сказал, что встречался с ним и что Лимонов угрожал убить его.

Краткий прогон о том, почему из прозы молодых ушли истории и что с этим делать.

Издатель и пушкиновед Пётр Бартенев (1829-1912) показывает, что такое старая школа:

Нелюбовь дедушки к иностранным словам доходила порой до чудачества. Однажды в соседнем с дедушкиным домом владении произошел пожар, и, когда он был потушен, к деду разлетелся брандмайор и, желая блеснуть образованием, лихо начал: «Я явился, ваше превосходительство, констатировать факт пожара по соседству с вашим владением и о мерах ликвидации оного». Дед рассвирепел: «Что, что? Какие мерзости вы пришли мне тут рассказывать?» Родным стоило немалого труда успокоить его и потушить его гнев.

Из воспоминаний княгини Натальи Яшвиль.

Что можно увидеть на этом снимке из 2002 года помимо огромного белого унитаза с книгами Сорокина? Всё ещё бедно одетых людей, фронтон Большого театра, рядового, а может сержанта милиции в той серой невнятной форме, из-за которой их всегда, при любых обстоятельствах, было немножечко жалко, и не в образе данную, а как бы разлитую, чувствующуюся в каждом игру: инспирированные книги, которые рвёт такое же инспирированное движение, неискренние, по плану пришедшие люди, отсутствие задора и страсти, с какими уничтожают всерьёз нелюбимые вещи. Лето, солнце. Москва впервые за век начинает распухать от действительно больших денег. И кажется — ну это же правда не по-настоящему, сожжём и пойдём богатеть. На всё это смотрит тоненький лейтенант в голубой беззащитной рубашке.

Критик Анна Жучкова написала программно-популярную статью о метамодернизме в русской литературе. Данный текст не столько ответ работе Жучковой или сомнение в метамодернизме, сколько размышление о том, как именно литературная критика вводит в заблуждение себя и читателей. Полагаю, важный текст.

Короткий прогон о том, что в литературе и около вполне можно судить по обложке.

В декабре 1953 в «Новом мире» вышла знаковая для русской критики статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Считается, что статья стала первым дуновением ещё необъявленной Оттепели. Но на каком материале!

В центр статьи Померанцев помещает большой художественный рассказ о своевольной председательнице колхоза, которая гонит самогон. Молодой следователь поставлен перед выбором: председательница нарушает закон, но самогон ей нужен для успешного становления колхоза. Это метафора всего происходящего в стране: нужно ли слепо следовать предписаниям, или можно проявить гибкость? Померанцев отвечает — да, можно. Пусть люди в рамках разумного дают результат так, как считают нужным. И в жизни, и в литературе.

Это было не просто смело, это было [очень] смело. Только-только похоронили Сталина и вот-вот расстреляют Берию, а Померанцев пишет:

И разве поэты не знают, что в литературе, как во всяком искусстве, важны различия и только различия, а вовсе не общность!

После такого нельзя гарантировать, что тоже не выйдешь из доверия. Померанцев с Твардовским не испугались. Удивительно, но целая эпоха в отечественной культуре началась с истории про самогонщицу.

Сама статья, конечно, не так хороша, как о ней рассказывают (Померанцев не желает и не может критиковать что-то кроме угодливой схемы), но некоторые куски будто о дне насущном:

Удручающе одинаковы эти вязкие книги! В них стереотипны герои, тематика, начала, концы. Не книги, а близнецы — достаточно прочитать их одну-две, чтобы знать облик третьей. Всюду в них равно знакомые плоскости. Можно подумать, что производил их не человек, а конвейер. Прочитав первую, останешься к ней равнодушен, но от третьей почувствуешь себя уже оскорбленным. Человек говорит о книге "моя", а я переспрашиваю: "Ваша? А что же в ней вашего?"...

Напоследок замечают, что Померанцев ничем не отметился в литературе, кроме статьи об искренности. Это не так. Владимир Померанцев совершил ещё кое-что странное. В 1961 году, вновь в декабре, в журнале «Наука и религия» вышел рассказ «Оборотень» с тем же юридическим зачином: в отдалённое селение приезжает следователь для распутывания жуткого убийства. Спекулятивно говоря, это единственный в советской литературе мистический domestic-триллер, то есть текст о том, что в вашем городишке происходят нехорошие делишки. Такой советский Твин Пикс или Инсмут, но под тонкой скорлупкой антирелигиозного произведения. По прошествии лет она отслоилась от чистого этнографического хоррора:

Есть много разных способов казней. Но я не слышал о том виде расправы, с которым столкнулся в 1930 году в Сохатовке. Здесь клали вора на спину оленя, крепко привязывали и отпускали зверя в тайгу. Избавляясь от докучливой ноши, олень катался с ней по земле, бил ее о суки, рвал о деревья...

Это такой же неожиданный и неуместный для эпохи рассказ, как и статья «Об искренности в литературе». И почему-то кажется, что где-то в недрах забытого наследия Померанцева ждёт своего часа третья, ещё одна очень странная вещь.