"27 апреля. [1918], вечер. (...) Гибель великодержавной России так грандиозна и неожиданна, что никто в нее по-настоящему еще не верит: ни немцы, ни даже сама Россия; будто дурной сон, который вот-вот кончится пробуждением. Колосс, у которого так трудно было оттягать какой-нибудь Порт-Артуришко, валяется на земле и без сопротивления (какое сопротивление у трупа!) отдает всякому желающему кошелек, одежу, наперсный крест, какие-то ладанки, зашитые на шее. Что-то берег при жизни, что-то копил и прятал в голенище или под рубаху — теперь все открыто, бери каждый. Флот, крепости, целые земли и города, Киевы и Одессы. И все в крови, за что ни хватись, липнут красные руки. (...)
Думал я о том — в бессонницы — какого наказания заслуживает Ленин. И нашел: нет такого наказания, которое могло бы искупить меру его вины. Для мелкого «героя» или преступника есть Георгий или каторга, расстрел, есть двугривенный и арестантские роты — но для такого? Для Иуды человечество придумало угрызения совести и самоубийство — ну а если у Иуды нет совести? Что вообще делать с Иудой, у которого нет совести? (...)"
(Леонид Андреев)
Думал я о том — в бессонницы — какого наказания заслуживает Ленин. И нашел: нет такого наказания, которое могло бы искупить меру его вины. Для мелкого «героя» или преступника есть Георгий или каторга, расстрел, есть двугривенный и арестантские роты — но для такого? Для Иуды человечество придумало угрызения совести и самоубийство — ну а если у Иуды нет совести? Что вообще делать с Иудой, у которого нет совести? (...)"
(Леонид Андреев)
"27 апреля. [1918], вечер. (...) Когда-нибудь, если не на суде человеческом, на который надежда слаба, то на суде Гиббонов будет поставлено сенсационное «Дело об убийстве России». (...)
Теперь, когда Россия уже почти вся разрублена на котлеты и филе и поделена между трапезующими, можно сказать с уверенностью, что убийство не было ни случайным, ни аффективным. По самому трупу России можно видеть, что тут орудовал не разъяренный и слепой убийца, который лупит топором без толку и смысла, а работал внимательный и знающий свое дело мясник, у которого каждый удар топором анатомически правильно разделяет тушу. Не труп, а туша, не убийца Ленин, а мясник Ленин. Черновы и Горькие — те просто глупцы или бесчестные и узкокорыстные люди: кому деньги, кому почет и слава, кому гусиным сальцем смазать вечно скрипящее самолюбие, вечно мерзнущие ослиные уши. Человек бывает такою непокрытой скотиною, что для самого обыкновенного самолюбия, того, которому цена грош, может спокойно и даже с удовольствием осудить мир на гибель. Нет, только Ленин (и еще кто-то, но, конечно, не какой-нибудь болван Луначарский) знал твердо и ясно, что он делает, и каждый удар наносил наверняка, с гениальным провидением гениального мерзавца, или холодным бесстрастием равнодушного мясника.
Здесь не место прослеживать шаг за шагом деятельность большевиков, т.е. Ленина (конечно, при поддержке и пособничестве интернационалистов). Но каждое действие точно и верно разделяет «тушу», причем средство одно и верное: подкуп. Подкупают все и всех, начиная с невинно-виновного Керенского, который патетически призывает войска: «Вперед за землю и волю»; но удачнее всего торговля идет у большевиков, которые безмерно щедры и тароваты. И когда Керенский обрезает руки Корнилову, и уничтожается армия, и создается покорно-голодная красная гвардия, — тут и Брестский мир, и Украины с Финляндиями, и Кавказ, и все другие порционно и обеды. Туша с мясной площадки перевезена в мелочную лавку, чавканье и урчанье — и стоны, ибо многое естся еще заживо, не только недожаренным, но и недобитым. Совершенно каннибальский пейзаж. (...)"
(Леонид Андреев)
Теперь, когда Россия уже почти вся разрублена на котлеты и филе и поделена между трапезующими, можно сказать с уверенностью, что убийство не было ни случайным, ни аффективным. По самому трупу России можно видеть, что тут орудовал не разъяренный и слепой убийца, который лупит топором без толку и смысла, а работал внимательный и знающий свое дело мясник, у которого каждый удар топором анатомически правильно разделяет тушу. Не труп, а туша, не убийца Ленин, а мясник Ленин. Черновы и Горькие — те просто глупцы или бесчестные и узкокорыстные люди: кому деньги, кому почет и слава, кому гусиным сальцем смазать вечно скрипящее самолюбие, вечно мерзнущие ослиные уши. Человек бывает такою непокрытой скотиною, что для самого обыкновенного самолюбия, того, которому цена грош, может спокойно и даже с удовольствием осудить мир на гибель. Нет, только Ленин (и еще кто-то, но, конечно, не какой-нибудь болван Луначарский) знал твердо и ясно, что он делает, и каждый удар наносил наверняка, с гениальным провидением гениального мерзавца, или холодным бесстрастием равнодушного мясника.
Здесь не место прослеживать шаг за шагом деятельность большевиков, т.е. Ленина (конечно, при поддержке и пособничестве интернационалистов). Но каждое действие точно и верно разделяет «тушу», причем средство одно и верное: подкуп. Подкупают все и всех, начиная с невинно-виновного Керенского, который патетически призывает войска: «Вперед за землю и волю»; но удачнее всего торговля идет у большевиков, которые безмерно щедры и тароваты. И когда Керенский обрезает руки Корнилову, и уничтожается армия, и создается покорно-голодная красная гвардия, — тут и Брестский мир, и Украины с Финляндиями, и Кавказ, и все другие порционно и обеды. Туша с мясной площадки перевезена в мелочную лавку, чавканье и урчанье — и стоны, ибо многое естся еще заживо, не только недожаренным, но и недобитым. Совершенно каннибальский пейзаж. (...)"
(Леонид Андреев)
"Исторически в Ленобласти было три очага старообрядчества: под Тихвином, под Волховом и в Гатчинском районе, объясняет Денис. В советские годы многие старообрядческие храмы, как и приходы РПЦ, были закрыты. Ламповская моленная была закрыта в декабре 1940-го, но уже в октябре 1941-го заработала снова, с тех пор не закрывалась".
(что же это случилось в октябре 1941, что она заработала снова; люблю такое)
(что же это случилось в октябре 1941, что она заработала снова; люблю такое)
"28 апреля. [1918] (...) Сумерки. Сейчас Анна внезапно заиграла «Боже царя храни» — и меня схватили за горло слезы. Дело не в царе, а в России. В звуках гимна — несравненного, что об этом и говорить — открылось так понятно и широко и величие прежней великодержавной России, и ее теперешняя гибель. И к звукам фортепиано быстро приросли другие звуки и картины: будто встречает народ «царя»-победителя и орет громоносно и молитвенно, и плачет-плачет. Будто жаркий майский день, пыль и народ, народ. И будто несут впереди хоругви и... это странно, но так именно представилось — один из несущих — Гессен, да этот самый Гессен, Иосиф, «Речь». Лицо красно, в поту и пыли, глаза напряженно, жадно и повелительно таращатся прямо перед собой — ничего не видят — в слезах!
И я почувствовал, что и я мог орать во всю глотку это самое, неприличное, орать и плакать. Погибла Россия!
Потом играла Анна некий капельмейстерский, трогательный и печальный марш; по преданию, этот марш играли наши войска при отступлении от Лодзи, и так он некоторыми называется: «марш отступления». На обложке же почему-то название: «Дни нашей жизни» — очевидно, мода и сбыт.
Наташа заплакала, слушая, да и у меня от горла не отходили слезы. И широко увиделось все прежнее, когда еще были русские войска, эти солдаты с чудесными голосами и песнями, сила и державность. И как они идут, и как им печально, и как за этой печалью встает сила. Андрюша и Пруссия, его ночные проводы «под Варшаву», когда все было так необыкновенно, страшно и величественно. Галиция и все. И опять — погибла Россия! (...)"
Леонид Андреев
И я почувствовал, что и я мог орать во всю глотку это самое, неприличное, орать и плакать. Погибла Россия!
Потом играла Анна некий капельмейстерский, трогательный и печальный марш; по преданию, этот марш играли наши войска при отступлении от Лодзи, и так он некоторыми называется: «марш отступления». На обложке же почему-то название: «Дни нашей жизни» — очевидно, мода и сбыт.
Наташа заплакала, слушая, да и у меня от горла не отходили слезы. И широко увиделось все прежнее, когда еще были русские войска, эти солдаты с чудесными голосами и песнями, сила и державность. И как они идут, и как им печально, и как за этой печалью встает сила. Андрюша и Пруссия, его ночные проводы «под Варшаву», когда все было так необыкновенно, страшно и величественно. Галиция и все. И опять — погибла Россия! (...)"
Леонид Андреев
"Сразу вспомнился мальчик Витя, о котором я писал в свое время в ФБ. Наши знакомые итальянцы-усыновители привезли его из Кемерова. И сразу с ужасом обнаружили, что он наведывается в туалет, там зачерпывает ладошкой воду в унитазе и пьет ее. Я им тогда объяснил, что, по всей видимости, нянечки не давали ему в доме ребенка пить, чтобы не писался и у них было меньше забот, и он другого способа утолить жажду не знает".
(Мальгин)
(Мальгин)
«В большом кольце» — рассказ очень важный, не всякий советский писатель занялся тем, чтобы написать, как интеллигенты и образованная часть общества сильно оторвались от деревенского жителя. Когда девочка рассказывает, ее слушают так, как будто она в зверинце побывала. И, главное, [ее] папа — такой добрый, такой умный — тоже смеется.
...Уже после смерти отца, когда я просматривала его неопубликованные вещи, обнаружила какой-то клочочек, попытку продолжения «Кольчугина», но [публиковать] это было бы очень не ко времени и не к настроению, тогда царившему: начало перестройки, безумная жалость к расстрелянным Романовым. В том числе и к самому Николаю II, а он так резко и зло о нем написал, что я подумала — это вызовет протест…
("Искрящееся обаяние доброты", дочь Гроссмана об отце)
...Уже после смерти отца, когда я просматривала его неопубликованные вещи, обнаружила какой-то клочочек, попытку продолжения «Кольчугина», но [публиковать] это было бы очень не ко времени и не к настроению, тогда царившему: начало перестройки, безумная жалость к расстрелянным Романовым. В том числе и к самому Николаю II, а он так резко и зло о нем написал, что я подумала — это вызовет протест…
("Искрящееся обаяние доброты", дочь Гроссмана об отце)
"От всей фигуры Ясинского, ото всех его слов веяло какой-то несерьезностью, легкомыслием.
[...] Ясинский играл, присваивая прибывшим с ним тверским сотрудникам в виде клички чины, якобы имевшиеся у них в старой русской армии. Так, себя он называл и подписывался «подполковником», Бибиков был у него «ротмистр», Н. Г. Сверчков — «корнет», Тебеньков — «поручик», Ростов — «штаб-ротмистр». Я вполне допускаю, что эти люди, кроме Ясинского, в свое время имели эти чины, но с того времени прошло 25 лет, и, действительно, Н. Г. Сверчков обижался, когда Ясинский называл его корнетом".
(Меньшагин; реконструкторы Гражданской войны в Твери и Смоленске в 1941-1942)
[...] Ясинский играл, присваивая прибывшим с ним тверским сотрудникам в виде клички чины, якобы имевшиеся у них в старой русской армии. Так, себя он называл и подписывался «подполковником», Бибиков был у него «ротмистр», Н. Г. Сверчков — «корнет», Тебеньков — «поручик», Ростов — «штаб-ротмистр». Я вполне допускаю, что эти люди, кроме Ясинского, в свое время имели эти чины, но с того времени прошло 25 лет, и, действительно, Н. Г. Сверчков обижался, когда Ясинский называл его корнетом".
(Меньшагин; реконструкторы Гражданской войны в Твери и Смоленске в 1941-1942)
"13 апреля 1942 года Ясинский во главе крестьянской делегации Смоленской области побывал в Берлине на приёме у руководителя Имперского министерства восточных территорий Альфреда Розенберга".
(ходоки у...)
(ходоки у...)