Вскоре к нам в отдел заглянул Александр Дугин – он тогда предлагал для публикации в «Нашем современнике» ряд своих текстов и частенько заходил. Обаятельный Дугин пребывал в довольно бодром настроении и рассказал нам примерно следующее:
«Вчера специально надел черную рубаху, нацепил кельтский крест. Еду в метро. Напротив – откровенный жид. Уставился на меня. Ну что, говорю, жид, страшно? Нас ведет наш фюрер Янаев!».
«Вчера специально надел черную рубаху, нацепил кельтский крест. Еду в метро. Напротив – откровенный жид. Уставился на меня. Ну что, говорю, жид, страшно? Нас ведет наш фюрер Янаев!».
Нигилизм выдумал барин, и nihil в этом понимании являет собой скорее фокус аскетизма, чем действительное ничто. Истинное же, воплощенное в быт ничто, страшное и последнее «ни хуя» живет в улыбающемся оскале русского народа.
(Пришвин)
(Пришвин)
"Дело, говорят, было так:
Пугачев проезжал ее усадьбой, струхнула старушка и вышла его величество звать хлеба-соли откушать.
— А что, какова она у вас, православные? — спросил государь-казак мужиков.
— Не хотим, ваше царское величество, греха на душу брать, мы барыней завсегда довольны, мать нам родная.
— Хорошо, старушка, пойду к тебе, выпью твоей водки, благо народ хвалит.
Старуха угостила чем могла. Пугачев простился с ней и пошел садиться в сани. Народ его ждал. Лица были недовольны.
— Али просьба какая, говори смелей?
— Да что же, твое царское величество, при чем же мы-то..., то есть останемся?
— А что?
— Да ведь вот ты, батюшка, был там-то, помещика-то повесил, да и детенышей-то его, вот и там-то... ну а мы-то как?
— Да ведь вы же говорите, что больно хороша ваша старуха.
— Оно точно, твое величество, она добрая женщина, да ведь все же лучше порешить.
— Ну, братцы, коли хотите, как хотите, пожалуй, и порешим.
— Жаль-то жаль, но делать нечего, — говорили мужички, отправляясь за старушкой, спокойно убиравшей посуду на радостях, что царь ее простил, и, к крайнему ее удивлению, повесили ее на перекладине".
Пугачев проезжал ее усадьбой, струхнула старушка и вышла его величество звать хлеба-соли откушать.
— А что, какова она у вас, православные? — спросил государь-казак мужиков.
— Не хотим, ваше царское величество, греха на душу брать, мы барыней завсегда довольны, мать нам родная.
— Хорошо, старушка, пойду к тебе, выпью твоей водки, благо народ хвалит.
Старуха угостила чем могла. Пугачев простился с ней и пошел садиться в сани. Народ его ждал. Лица были недовольны.
— Али просьба какая, говори смелей?
— Да что же, твое царское величество, при чем же мы-то..., то есть останемся?
— А что?
— Да ведь вот ты, батюшка, был там-то, помещика-то повесил, да и детенышей-то его, вот и там-то... ну а мы-то как?
— Да ведь вы же говорите, что больно хороша ваша старуха.
— Оно точно, твое величество, она добрая женщина, да ведь все же лучше порешить.
— Ну, братцы, коли хотите, как хотите, пожалуй, и порешим.
— Жаль-то жаль, но делать нечего, — говорили мужички, отправляясь за старушкой, спокойно убиравшей посуду на радостях, что царь ее простил, и, к крайнему ее удивлению, повесили ее на перекладине".
Монфор (де Монфор) Евгений Орестович
Родился 16 августа 1874 года, граф. Окончил Бакинское реальное училище, Николаевское инженерное училище (1894), Николаевскую академию Генерального штаба по 1 разряду (1904). Служил во 2 Кавказском саперном батальоне и 6 Восточно-Сибирском стрелковом полку, с которым участвовал в Русско-японской войне и получил ряд боевых наград. По окончании войны служил в штабе 3 Сибирского корпуса и Иркутского военного округа (полковник). В период Первой мировой войны был начальником штаба 32 и 106 пехотных дивизий, командовал стрелковым полком, занимал должность начальника штаба 117 пехотной дивизии (генерал-майор). В РККА с весны 1918 года: начальник отделения организационного управления Всероглавштаба, с 27.06.1920 помощник главнокомандующего войсками Сибири, а с 29.09.1921 - в резерве штаба Отдельной Кавказской армии. В 1923 переведен в Харьков, был военруком геодезического института, а с 1929 года руководил стрелковой секцией Осоавиахима УССР. В 1930 переехал в Москву, где стал военруком 2-го Московского университета. Арестовывался по делу "Весна", 20.05.1931 был осужден на 5 лет ИТЛ. Во время отбытия срока работал в Главном управлении Западно-Сибирских лагерей. В 1934 году вернулся в Москву, работал на различных административных должностях на строительстве канала Волга-Москва. В 40-50-е годы занимал крупные должности в Министерстве пищевой промышленности СССР. Скончался в Москве летом 1956 года.
Родился 16 августа 1874 года, граф. Окончил Бакинское реальное училище, Николаевское инженерное училище (1894), Николаевскую академию Генерального штаба по 1 разряду (1904). Служил во 2 Кавказском саперном батальоне и 6 Восточно-Сибирском стрелковом полку, с которым участвовал в Русско-японской войне и получил ряд боевых наград. По окончании войны служил в штабе 3 Сибирского корпуса и Иркутского военного округа (полковник). В период Первой мировой войны был начальником штаба 32 и 106 пехотных дивизий, командовал стрелковым полком, занимал должность начальника штаба 117 пехотной дивизии (генерал-майор). В РККА с весны 1918 года: начальник отделения организационного управления Всероглавштаба, с 27.06.1920 помощник главнокомандующего войсками Сибири, а с 29.09.1921 - в резерве штаба Отдельной Кавказской армии. В 1923 переведен в Харьков, был военруком геодезического института, а с 1929 года руководил стрелковой секцией Осоавиахима УССР. В 1930 переехал в Москву, где стал военруком 2-го Московского университета. Арестовывался по делу "Весна", 20.05.1931 был осужден на 5 лет ИТЛ. Во время отбытия срока работал в Главном управлении Западно-Сибирских лагерей. В 1934 году вернулся в Москву, работал на различных административных должностях на строительстве канала Волга-Москва. В 40-50-е годы занимал крупные должности в Министерстве пищевой промышленности СССР. Скончался в Москве летом 1956 года.
Он как-то умел соединять дружбу со Львом Толстым и симпатию к его учению со светской жизнью, кутежами, камергерским мундиром и дворянской гордостью. Утверждал, что он сторонник самодержавия, и произносил свободолюбивые речи. Помню, как одну из них на каком-то дворянском съезде он закончил такой эффектной фразой: "Исконный девиз русского дворянства таков: за Бога — на костер, за царя — на штыки, за народ — на плаху". А Лев Толстой, как мне рассказывали, прочтя в газете эту пышную фразу своего молодого друга, иронически добавил: "а за двугривенный — куда угодно".
Дмитрий Ольшанский
27 июня 2012 г. ·
Много лет я не мог понять одну вещь: когда смотришь фотографии со светских мероприятий, то люди (симпатичные девушки обыкновенно) всегда почему-то фотографируются на фоне стены, на которой сплошными рядами написаны названия каких-то компаний.
Зачем они все ходят к этой стене? - годами недоумевал я. Что им там - медом намазано?
И вот наконец на днях Юрий Сапрыкин рассказал мне, в чем дело.
27 июня 2012 г. ·
Много лет я не мог понять одну вещь: когда смотришь фотографии со светских мероприятий, то люди (симпатичные девушки обыкновенно) всегда почему-то фотографируются на фоне стены, на которой сплошными рядами написаны названия каких-то компаний.
Зачем они все ходят к этой стене? - годами недоумевал я. Что им там - медом намазано?
И вот наконец на днях Юрий Сапрыкин рассказал мне, в чем дело.