Посмотрел «День разоблачения».

Спилберг и почти в 80 сочиняет не только НЕВЕРОЯТНО интересные истории, снятые так и с таким темпом, что от них НЕВОЗМОЖНО оторваться, но еще и придает им совершенно утерянный аромат утраченного рая. Будто не в воздухе, не в носу, а прямо в мозгу запахло ирисками или карамелью — или любой сладостью, которая лично у вас ассоциируется с детством.

Попробуешь включить какие-нибудь «Очень странные дела», Backrooms, любой другой фильм или сериал любого другого современного умника, подмигивающего 80-м, и не можешь отделаться от впечатления, что Дед Мороз у них ненастоящий.

Выглядят так же, разговаривают так же, подмигивают так же.

Но от них нет радости.

А Спилберг — где ты его не включи, в каком порядке не смотри — одна сплошная дистиллированная радость и есть.

(Ну или бесконечная горечь — это к кадру из «Мюнхена», опубликованного тут на днях.)

Два осталось гуманиста-идеалиста на земле, на которых и держится пока вера в человечество — Стивен Спилберг и Майк Ли.

Дай бог обоим здоровья и долгих лет жизни.

все кругом хотят повторить успех а24, а я хочу основать русский нью лайн синема!

За те три года, что длилась пауза после финала предыдущего сезона, «Тед Лассо» окончательно пропал из легального поля в России (строго говоря, это случилось еще в самый его разгар). Зато — словно нам в утешение — стартовали съемки очень похожего по формату проекта, но с Антоном Лапенко в главной роли и про хоккей.

И даже если так повезет, что его авторы — хорошие добрые люди, и сам сериал получится симпатичным и эмпатичным, русского «Теда Лассо» из него все равно не выйдет.

Потому что «Тед» работает только в условиях, когда каждый — вне зависимости от пола, расы и прочих врожденных и приобретенных особенностей — равноправная ценность.

И эта вера — тот самый Believe — не повод для дискуссий, не источник драматургических конфликтов, не политическое заявление, а базовый минимум, обычная нормальная жизнь.

И тогда уже внутри нее можно медленно, по капле, выдавливать из себя страхи, горе и неврозы, чтобы в этой нормальной жизни расслабиться — и научиться жить не только нормально, но еще и счастливо.

Стоит хотя бы один из этих элементов убрать, согласиться, что какие-то определенные люди (пусть за кадром, пусть вообще не в нашем сериале, а в каких-то других, которые снимают жестокие и ушлые хапуги) этого счастья не заслуживают — и сразу весь мир рухнет.

Сразу все станет ложью.

В рамках персональной ретроспективы Спилберга пересмотрел «Искусственный разум», которому в этом году исполняется 25 лет.

Тоже своего рода «Одиссея» маленького робота, которого органическая мать оставила с говорящим мишкой на пледе в лесу, потому что он не нашел общий язык с ее родным сыном.

Первый час реально будто бы смотришь фильм Кубрика (он этот проект начинал и вел 15 лет, он же придумал интегрировать сюжет «Пиноккио» в историю об андроиде, написанной еще в 1970-х). Потом немного «Бегущего по лезвию бритвы».

То, как это сделано, обсуждать не хватит времени. Это просто вау.

Но именно последние 20 минут эпилога (хоть Спилберг и клянется, что они тоже были придуманы как раз Кубриком) — это самые леденящие душу кадры на Земле.

Там андроид Дэвид, две тысячи лет ждавший, что голубая фея превратит-таки его в живого мальчика, чтобы мать его полюбила и разрешила вернуться домой, дожидается во льдах, когда технологии дойдут до того уровня, чтобы оживить уже саму маму. (Рифма с первыми сценами фильма, где точно так же в криокамере ждет, пока изобретут лекарство от неизлечимой болезни, его сводный человеко-брат).

Точнее клонировать ее из локона волос.

Дальше мы становимся свидетелями идиллического дня. Первого и последнего в жизни Дэвида. Дня, когда мама проводит время только с ним.

В этот момент фильм перестает быть размышлением о прогрессе, человечности, душе, взаимодействиях между творцом и его созданием. Вообще весь фильм сжимается до двух сцен.

В первой женщина в лесу толкает в грудь робота, так похожего на мальчика, чтобы захлопнуть перед ним дверь автомобиля и скрыться.

Во второй — оставленный две тысячи лет назад на опушке мальчик возвращает эту женщину к жизни ровно на один день, чтобы снова увидеть маму и услышать, что она его любит. Всегда его любила.

Пессимист смотрит в зеркало заднего вида, которое делает все, что тебя настигает, чуть ближе. Оптимист поглядывает в боковые зеркала, где до машин — чуть дальше, чем есть на самом деле.

Реалист пользуется общественным транспортом.

Сегодня три года как стало известно, что Леша Медведев погиб.

В этот день три года назад я был в Калининграде — городе, в котором Леша тоже успел оставить свой след, не только как куратор, но и как человек предельно твердой и принципиальной позиции. Отчего в свое время работы куратором в этом городе и лишился.

Помню, как новость о его гибели выбила меня из колеи, заставив буквально напиться до потери памяти посреди пляжной вечеринки. И после — как его смерть поставила меня перед моральным выбором (как меня много раз ставила и ставит до сих пор перед моральным выбором Лешина жизнь) церемония закрытия фестиваля, где мне надо было вручить диплом одному из конкурсантов и параллельно решить, стоит ли с этой сцены и этой публике рассказывать про Лешу или нет. Я не стал ничего говорить — то ли от отчаяния, то ли от оцепенения. Толком ничего не могу сказать и сейчас.

У меня до сих пор не дописан текст, в котором я пытался сохранить дни, предшествовавшие этому — окончательному — знанию о Лешиной смерти. Я периодически его открываю, что-то добавляю или просто перечитываю — и закрываю обратно. Эта потеря так и остается одновременно одним из самых острых — и самых запретных — запертых в себе — переживаний.

Она затрагивает одновременно личную утрату: у меня был друг, старший товарищ, любимый собеседник, пример для подражания — и больше его нет.

Но и то, как я провел дни от новости о том, что Леша пропал, до сообщения о том, что он официально признан погибшим, — сплошная рана. Как моя личная, так и — куда глубже и больнее — всей его семьи. Что накладывает на меня дополнительные ограничения.

У меня в машине в боковом кармане двери рядом с водительским сидением до сих пор лежит зажатая между листами каталога какой-то выставки листовка «Лизы Алерт» с фотографией Леши. Я не могу ее выбросить.

А перед глазами так и стоит — не только пустая гостиная дома в Тайнинке, где мы с его женой, Наташей, планировали маршрут по соседним моргам и больницам (как и содержание этих моргов и больниц) — но и последняя наша встреча с Лешей там же.

Разговоры о русской культуре, о чем же еще, которая, сделав однажды такой вдохновляющий, опьяняющий рывок, так и не придумала до конца, зачем она и про что.

Война была в самом разгаре, Леша был подавлен, но ум оставался парадоксальным и живым, как всегда.

Только с ним можно было так обсуждать все на свете, особенно — самое важное. Только к Леше можно было обратиться с вопросом: «Зачем, к примеру, Тарковский снимал остальное «Зеркало» после документального пролога? Разве нужно к нему что-то добавлять?» Только от Леши можно было услышать максимально простой и внятный ответ про художника, который намеренно ставит перед собой невыполнимую задачу, пытаясь лбом прошибить стену.

Но дело же не в Тарковском, кино и тем более русской культуре.

Последнее, что я просил сделать Лешу — написать для спецпроекта «Искусства кино» «Ненасилие» текст про TraumaZone Адама Кертиса. Никто, кроме Леши, не мог справиться с этим материалом. Текста не вышло, потому что перед этим Леша на меня обиделся — в печатной версии журнала, к которой я еще не имел никакого отношения, а следом и в веб-версии на сайте в расшифровке его чудесной лекции про мокьюментари, прочитанной в школе Марины Разбежкиной, были допущены досадные неточности, которые Лешу страшно расстроили.

Но и не в этом дело тоже.

И не в том, каким абсурдом, который не вместила бы в себя вся вместе взятая новая румынская волна, были изуродованы дни его поисков, когда одна часть государства считала Лешу пропавшим без вести, а вторая часть — знала, что он погиб и даже смогла его опознать, но не сообщала об этой первой, продолжавшей бесплодные поиски или изображавшей для виду, что эти поиски на самом деле идут. (Насколько я понял, опознание стало возможным благодаря отпечаткам пальцев, которые, в свою очередь, попали в базу данных после задержаний на митингах — к слову об обретении субъектности через протест.) Но и это относится к делу только косвенно. А главное — эта бесконечная горечь внутри, которая не становится меньше.

Неделю-две назад в нашем карамельно-открыточном ЖК с цветными пятнами на белоснежном фасаде произошла первая на моей памяти публичная трагедия. Мужчина средних лет рано утром выпал (или выбросился?) из окна. Мы обнаружили его, выйдя всей семьей на прогулку, где-то в 8.00, небрежно накрытым черным полиэтиленом (так, что с противоположной стороны двора можно было увидеть отставленную в сторону руку в наручных часах). На тротуаре рядом с подъездом бесшумно мигала проблесковыми маячками полицейская машина. От нее тянулась красно-белая полосатая лента. Вторым своим концом она была привязана к желтому самокату «Яндекса», на который лихо, по-ковбойски, с претензией, поставил одну ногу полицейский. Когда я подошел спросить у него, что случилось, он коротко отшутился: «Парашютист». А подошедшему сразу после пожилому мужчине на вопрос, успели ли убрать тело, так же с ухмылкой ответил: «Вон лежит, отдыхает». Когда мы возвращались через два часа с прогулки, рядом с полицейским микроавтобусом, где какая-то женщина что-то писала под диктовку другого полицейского, успела припарковаться машина ритуальных услуг. Из чата дома можно было узнать только, что мужчина жил на девятом этаже, а также, что соседи уже обратились в УК с требованием выслать дворников и как следует отмыть место падения, «с химией». Больше никто и никак не вспоминал ни погибшего, ни то, что случилось. Не было ничего об этом ни в городских новостях, ни в районных пабликах.

В отличие от дня, когда стало известно, что Леша погиб, тот вечер я помню отчетливо. Стояло невероятно красивое закатное небо. Мимо туда-сюда летали на самокатах смеющиеся подростки. Хозяев таскали за поводки их собаки. Ничего не выдавало, что несколько часов назад здесь произошло что-то страшное. А в домовых чатах, где утром предупреждали, какое именно место нужно обходить с детьми стороной, буднично обсуждали отключение воды.

Нет никакой связи между болью от потери Леши и шоком от вида мертвого тела совершенно постороннего мне человека.

Но и разницы между ними тоже нет.

Каждая такая трагедия, оставленная без горевания, без признания, что это случилось, так и остается черным мешком лежать на асфальте.

Только углубляет ров между нормальной жизнью — и TraumaZone.

Канье последних лет — абсолютно хрустальный, как мое сердце при взгляде на мир вокруг. Сама меланхолия во плоти.

У них с Триером даже шутки про Гитлера одни на двоих.

Но это, разумеется, не повод тащиться к нему на концерт.

Я хочу все

Длинные волнистые волосы как у Брэда Питта в «Интервью с вампиром». И машинкой под 3мм как у Брэда Питта в «Бойцовском клубе». А также все промежуточные стрижки Брэда Питта с волосами любой возможной длины

Хочу быть худощавым, седым, с печальными глазами, как Джона Хилла образца 2026 года. И круглым, как бублик, полным задора и скабрезных шуток, как Джона Хилла образца 2006

Снимать полные жизни и любви сериалы как «Тед Лассо». И радикальные, бескомпромиссные фильмы как Ханеке

Хочу спасти человечество. И забраться в самую глушь, где нет и следа от человека и его жизнедеятельности

Поселиться в одном доме на всю жизнь — и объехать весь мир

Хочется освоить все профессии

Родиться графом, а лучше жить во дворце с прислугой. А также отменить окончательно рабство, уравнять всех в деньгах и правах, открыть свою маленькую пекарню, чтобы каждый день печь булочки с корицей и знать наизусть всех посетителей

Хочется, чтобы обо мне узнала каждая собака — и стереть себя из памяти всех, кроме родных, чтобы освободиться от любых ожиданий

Отдельно — и довольно отчетливо — хочется, чтобы всего проекта «Дау» не существовало. Или хотя бы этих писем режиссера Хржановского в свою защиту

(На этих словах пролил кофе на любимый полосатый лонгслив — подарок от жены с надписью super papa to stepa)

(В прошлый раз, когда я в узком кругу коллег рассуждал, чем конкретно мне отвратителен фильм «Емельяненко», подо мной сломался стул, выгнув ноготь на большом пальце ноги в обратную сторону)

Новый человек-паук рядом с постерами официального русского кинопроката — как джинсы, кола и диснейленд по сравнению с гашеной содой.

Последнее время по три раза в неделю пропадаю в Театре Док на Лесной, где Иван Угаров читает очень фривольный (в смысле — свободный и вдохновляющий) короткий курс по драматургии.

В эту пятницу будет предпоследнее занятие, которое я вам настоятельно рекомендую посетить.

Будем три часа смотреть эротические сцены.

Наверняка узнаете что-то интересное и полезное конкретно для себя, похихикаете, да еще и поможете славному театру, который уже столько лет помогает нам всем не терять ощущение реальности.

Завтра занятие на тему "Эротическое", будем показывать фрагменты из фильмов, которые показались студентам важными, такими, что сильно повлияли, и потом обсуждать. Помню, когда мы впервые делали такой урок с МШНК, пришли ребята даже из ММУ, очень были яркие обсуждения. Если хотите помочь Доку, приходите. Меня просили предупредить, когда оно будет. Вот: 28 августа, второй этаж, 19.00. Пишите teatr-doc@yandex.ru, пришлем промокод и ссылку.

Что еще я делаю последние две недели днем и ночью, в транспорте, во время прогулок с собакой, пока семья еще спит — или уже отправилась ко сну?

Смотрю сериал «Безумцы».

Уж и не помню, когда последний раз испытывал столько чувств (большей частью, отвращение) от какого-нибудь аудиовизуального произведения.

Мне так омерзительны буквально все мужские персонажи на экране (в первую очередь — главный герой), мне физически больно от тех выборов, которые, под влиянием жизни с ними, совершают женщины-героини.

И все же я смотрю и смотрю.

Вот добрел до начала шестого сезона, чтобы чуть перевести дух.

То, что я испытываю, — огромный клубок очень противоречивых чувств.

Я вижу параллели со своим кругом (особенно двадцатилетней давности, когда я впервые попал в мир журналистики, кино и шоу-бизнеса, а «Безумцы» появились на свет). С самим собой.

Я был на таких же совещаниях. Слушал, а порой и воспроизводил, такие же речи. Видел, как так же поступали со своими женщинами старшие коллеги. И мечтал однажды последовать их примеру.

И вот я смотрю на это в «Безумцах» и не могу отделаться от тошноты.

А когда происходящее на экране начинает усложняться и к каждому герою, совершающему чудовищные, на грани с психопатией, поступки, прибавляется эпизод, где он не столько раскаивается, сколько признается в несчастье и пустоте внутри, становится только хуже.

Как будто меня буквально заставляют всех этих монстров понять и простить.

При этом бунт против содержания неизменно вступает в конфликт с восторгом от формы.

То, как сериал от безупречной стилизации первых четырех сезонов в пятом (после трехлетнего перерыва) вдруг делает гигантский скачок в современность. Буквально изобретая себя заново. Камера из пленочной превращается в цифровую. Серии становятся упругими, события — частыми и непредсказуемыми. Интонация — абсурдной, колючей, захлебывающейся не от пьянства и жалости к себе, а от чёрной иронии и клаустрофобичности самого этого притворного мира, где самые несчастные люди на земле в промышленных масштабах производят счастье на продажу.

Я вижу, как какие-то сцены могли бы вполне себе стать прообразом всех каннских и оскаровских достижений Рубена Остлунда. Или как в начале 6 сезона меланхоличный Дон Дрейпер, не произнося ни слова за первые семь минут на побережье во время отпуска на Гавайях, дает дорогу сразу всем будущим сезонам «Белого лотоса».

И вперемешку с отвращением меня душит гигантская зависть — чужой свободе и среде, где такое возможно.

Иногда ее так много, что она буквально сводит меня с ума.

Также поймал себя на мысли, что американская культура — в точности как и русская — вся построена на культе семьи.

Ладно известный пример про семью в «Крестном отце». Но даже в «Теде Лассо» главный герой что-то там хочет или не хочет, чтобы, с одной стороны, не подвести память об отце, а с другой — вдохновить своим примером собственного сына.

В европейской культуре, наоборот, тема личности, свободы, персонального бунта — но и персональной ответственности — встречается куда чаще.

От мальчика на берегу в финале «400 ударов» до немощного старика, спускающегося к такому же берегу на инвалидной коляске в «Хэппи-энде», — все это попытка увернуться, ускользнуть, освободиться.

Семья здесь — не конечная остановка, а начало коллективной травмы.

Особенно ее отсутствие.

В «Безумцах» тема семьи тоже сквозная и определяющая для всех героев, но в первую очередь для Дрейпера. Семья здесь — и дефолтная картинка в рекламе, и недостижимый идеал в жизни, и проклятие по обе стороны экрана.

Интересно, как герой, живущий с первой же серии двойной жизнью, двумя браками с двумя разными женщинами тоже по сути пытается прожить два противоположных сценария.

Первый — традиционный, исконно американский. С благочинной домохозяйкой из приличной семьи, которая копит неврозы и треморы столько, сколько может терпеть, а потом взрывается бунтом, чтобы променять одного статусного холодного недоступного мужчину — на другого.

Второй — условно европейский (благо, что жена — наполовину француженка из полупрофессорской семьи). С женой музой, а не матерью и хранительницей очага. С четкими границами, выпуклой субъектностью, куда большей свободой, но своими — персональными — детскими травмами, толкающими ее на сверх уязвимый путь актрисы.

Оба сценария ожидаемо терпят крах.

Заменяя одну женщину (систему ценностей) другой, Дрейпер ничего не делает с самим собой.

Только глубже и глубже — снова привет Ханеке — погружается в депрессию. Утаскивая с собой на дно, как русалка, все новые жертвы.

(Продолжаю наблюдение.)

За восемь лет, что я живу в своем доме, многое изменилось.

Например, выросли дети. Превратились в шумных подростков, которые под вечер 1 сентября вчера оккупировали лавочки, как в каком-нибудь американском фильме.

В магазине вчера слышал как девочка с вывернутым в другую сторону правым ухом (как у моего дяди из Харькова — кандидата в мастера спорта по борьбе) говорит отцу, кивая на Кекса: «Какой толстый пес!» И потом: «Мама! Где мама? Папа, отведи меня к маме!»

Я представил как ее доставала из матери акушерка и вот так вывернула ухо. Я никогда не был в этом родбоксе — но увидел это так же ясно, как свое отражение в зеркале в коридоре, где я укачиваю Степу на сон.

Вспомнил как недавно на утреней прогулке мы встретили совсем крохотного малыша на руках у мамы. И его маленькие ножки, замурованные в гипс.

Еще одна родовая травма.

Сосед по этажу с собакой поздравляет вчера с праздником. В шутку спрашивает, в какой класс пошел Кекс. Для него ребенок — это пес.
Другие соседки из квартиры чуть ближе ко мне тоже кокетничают со своим мопсом. Это сразу и мама, и бабушка одного из самых активных участников домового чата в телеграме. Сколько бы он ни ходил в качалку и не рассекал на мотоцикле, для этих миловидных женщин он тоже — вечный ребенок.

У меня нет ни качалки, ни мотоцикла (зато у него — ни жены, ни ребенка), но ситуация, в целом, похожая.

Третья семья соседей — у них тоже была собака, а также сразу трое детей — съехали. Вместо них в квартиру заселилась новая семейная пара, тоже с маленьким ребенком и — такой же, как у их предшественников — маленькой собакой.

Дом, квартиру в котором мы покупали еще на котловане, перестал быть новым. И дело не только в проблемах с отоплением или постоянно отрывающейся ручкой входной двери.

Стройка закончилась. Новые и старые корпуса отрезали дорогой. На дороге поставили автобусные остановки. Автобусы на них пока не приходят, но на стенах уже висят призывы к службе по контракту.

Район все еще развивается и разрастается. Вчера запустили новый детский сад — аккурат к 1 сентября. А мой телефон атакует менеджерка по продажам очередного жк, который здесь появится вскоре.

И все же дом и окрестности уже оставляют ощущение сформированного пространства. Оформленного, как замысел автора.

Теперь здесь везде живут такие же люди, как везде. И те люди, которые приехали им на смену. У них рождаются и растут дети.

А среди них — и мой ребенок.

Вот уже 11 месяцев и один день я пытаюсь это осознать.

Закончил смотреть «Безумцев».

Какие-то серии очень хорошие целиком. Какие-то эпизоды — выше всяких похвал. Было полезно все это посмотреть, испытать, обдумать и сверить с собой.

Но в целом и сам финал, и сериал целиком, спустя годы, — скорее экспонат музея восковых фигур, чем пис оф арт. Не аналог великого американского романа, а самый длинный в истории рекламный ролик.

Кинокритика здорового человека.

каждый день я хочу написать письмо, подобно Лене Костюченко, но не в адрес Земфиры, а в адрес российского кино, а также так называемой индустрии

пока держусь, но один только бог знает, насколько мне трудно