К итогам года


«Я был еще болен, когда разнеслась по городу весть о несчастном поединке Пушкина. Некоторые из моих знакомых привезли ее и ко мне, обезображенную разными прибавлениями. Одни — приверженцы нашего лучшего поэта — рассказывали с живейшей печалью, какими мелкими мучениями, насмешками он долго был преследуем и, наконец, принужден сделать шаг, противный законам земным и небесным, защищая честь своей жены в глазах строгого света. Другие, особенно дамы, оправдывали противника Пушкина, называли его благороднейшим человеком, говорили, что Пушкин не имел права требовать любви от жены своей, потому что был ревнив, дурен собою, — они говорили также, что Пушкин негодный человек, и прочее. Не имея, может быть, возможности защищать нравственную сторону его характера, никто не отвечал на эти последние обвинения. Невольное, но сильное негодование вспыхнуло во мне против этих людей, которые нападали на человека, уже сраженного рукою божией, не сделавшего им никакого зла и некогда ими восхваляемого; и врожденное чувство в душе неопытной — защищать всякого невинно осуждаемого — зашевелилось во мне еще сильнее по причине болезнью раздраженных нервов. Когда я стал спрашивать: на каких основаниях так громко они восстают против убитого? — мне отвечали, вероятно, чтобы придать себе более весу, что весь высший круг общества такого же мнения. — Я удивился; надо мною смеялись. Наконец, после двух дней беспокойного ожидания пришло печальное известие, что Пушкин умер, и вместе с этим известием пришло другое — утешительное для сердца русского: государь император, несмотря на его прежние заблуждения, подал великодушно руку помощи несчастной жене и малым сиротам его. Чудная противоположность его поступка с мнением (как меня уверяли) высшего круга общества увеличила первого в моем воображении и очернила еще более несправедливость последнего. Я был твердо уверен, что сановники государственные разделяли благородные и милостивые чувства императора, богом данного защитника всем угнетенным; но тем не менее, я слышал, что некоторые люди, единственно по родственным связям или вследствие искательства, принадлежащие к высшему кругу и пользующиеся заслугами своих достойных родственников, — некоторые не переставали омрачать память убитого и рассеивать разные, невыгодные для него, слухи. Тогда, вследствие необдуманного порыва, я излил горечь сердечную на бумагу, преувеличенными, неправильными словами выразил нестройное столкновение мыслей, не полагая, что написал нечто предосудительное, что многие ошибочно могут принять на свой счет выражения, вовсе не для них назначенные. Этот опыт был первый и последний в этом роде, вредном (как я прежде мыслил и ныне мыслю) для других еще более, чем для себя. Но если мне нет оправдания, то молодость и пылкость послужат хотя объяснением, — ибо в эту минуту страсть была сильнее холодного рассудка. Прежде я писал разные мелочи, быть может, еще хранящиеся у некоторых моих знакомых. Одна восточная повесть, под названием «Хаджи-Абрек», была мною помещена в «Библиотеке для чтения»; а драма «Маскарад», в стихах, отданная мною на театр, не могла быть представлена по причине (как мне сказали) слишком резких страстей и характеров и также потому, что в ней добродетель недостаточно награждена. Когда я написал стихи мои на смерть Пушкина (что, к несчастию, я сделал слишком скоро), то один мой хороший приятель, Раевский, слышавший, как и я, многие неправильные обвинения и, по необдуманности, не видя в стихах моих противного законам, просил у меня их списать; вероятно, он показал их, как новость, другому, — и таким образом они разошлись. Я еще не выезжал, и потому не мог вскоре узнать впечатления, произведенного ими, не мог вовремя их возвратить назад и сжечь. Сам я их никому больше не давал, но отрекаться от них, хотя постиг свою необдуманность, я не мог: правда всегда была моей святыней и теперь, принося на суд свою повинную голову, я с твердостью прибегаю к ней, как единственной защитнице благородного человека перед лицом царя и лицом божим.

Корнет лейб-гвардии
Гусарского полка
Михаил Лермонтов»

21 (22?) февраля 1837 года

В «Голубой луне» Линклейтера, которая, во-первых, шедевр, во-вторых — самый нежный, горький и прекрасный фильм года — есть важный конфликт, он же метафора.

Престарелый, то есть 47 лет от роду, поэт Лоренц Харт (написавший среди тысяч песен и мюзиклов в том числе My Funny Valentine) в гениальном исполнении Итана Хоука ждет в баре на афтепати своего коллегу Ричарда Роджерса (изумительный Эндрю Скот). Повод — премьера очередного мюзикла Роджерса, но первого за последние 25 лет, который он написал и поставил на чужие стихи. И разумеется первый, который принес ему успех совсем другого уровня и качества — у публики.

Дело Лоренца — заговаривать рюмку (чтобы там сначала не появлялся, потому формально он в завязке, а потом появлялся бренди), бармена, посыльного, других клиентов. Короче, делать так, чтобы ни на секунду не оставаться в тишине — и вне центра внимания.

Уход давнего соавтора к другому он переживает внешне стойко, но жутко внутри. Роджерс не просто выбирает более исполнительного поэта, который делает, а не рефлексирует и не срывает работу запоями. Ричард меняет что-то более важное. Вместе с Лоренцем оставляет позади горечь, сарказм, но и разрывающую нежность, обжигающую искренность. Чистую красоту.

Все то, из чего Лоренц состоит наполовину с бренди.

Этой щемящей, царапающей, разящей правде он предпочитает яд совсем другого рода — опьяняющий своим утопическим эскапизмом мюзикл «Оклахома!» (С восклицательным знаком — чтобы и идиоту было понятно, в каком регистре нас ждёт удовольствие.)

Это как если бы после «Третьей Мещанской» Роджерс решил бы поставить «Свинарку и пастух».

Конечно, у Роджерса есть свои аргументы — и гипнотизирует он население и высоколобых критиков совершенно искренне, без расчета и злого умысла. А у Лоренца, наоборот, нет никаких козырей, кроме разбитой личности, пропитой карьеры и новых завиральных идей. Это вообще конфликт не лучшего с худшим, а нормального — с гениальным.

Как если бы на одной полянке вышли биться на фильмах Ларс фон — и Йоаким Триер.

Просто так бывает в жизни, что сначала поджигаешь себя, и от этого огня греется вся страна, весь мир, погрязший в Великой Депресии, и одна конкретная юная нимфа (обескураживающий выход Маргарет Куолли). А потом что-то меняется, депрессия сменяется очередной мировой войной («не должны никогда соседствовать слова «война» и «великая») и людям больше не нужен ни твой, ни чей еще огонь.

То есть они тебя и сейчас любят, ценят, уважают, особенно твое творчество.

Однако — еще одна важная фраза фильма — «по-другому».

«Голубая луна» — в отличие от растекающейся сладкой патокой «Новой волны» того же автора — и есть другой фильм.

Я бы сказал — это и есть само кино.

В отличие от всего, что так громко шумит с восклицательными и прочими знаками кругом и везде последние годы.

Довольно пугающий список, как по мне. Кажется, за четыре года окончательно выросла стена — ну или ров — между теми, кто остался и кто уехал. Туда, за кордон, не проникает и пяти процентов того, что происходит здесь. К нам не попадает то, что так будоражит людей там. Последствия (само)изоляции уже сейчас можно наблюдать в нахваливаемых коллегами фильмах. Это либо скованные, либо окаменелые, либо максимально сумбурные высказывания, в которые, тем не менее, радиацией — как сказала Настя Коркия со сцены в Венеции, получая (впервые со времен «Возвращения» Звягинцева, который тоже уехал и работает за границей) проникает то не названное, что уродует и разъедает все вокруг.

Симптоматично, что фильмы тех, кто уехал, тоже будто скованы (одной цепью) — каждый из них, несмотря на разный потенциал и инструментарий, не может или не хочет говорить во весь голос.

И все же даже в таких, далеко не выигрышных условиях, были люди, авторы, фильмы, сцены, в которых нашлось место не только понятной и уже свинцовой от тяжести тоске и ужасу от застывшей реальности — но и сочувствию, состраданию. Короче, искусству.

Я тут на днях гулял с собакой утром, и Яндекс музыка подсунула новый трек СБПЧ «Шар огня». Кажется, ничего особенного. Просто человек тем же голосом, что когда-то читал, «что, кажется, для этого еще не придумали слово» теперь рифмует «Поручика» и «улицу Фучика». Но главное, на эти пару минут я оказался в каком-то невидимом и небывалом нынче пространстве абсолютного принятия. Том самом safe place.

Три фильма, что я упомянул в личном рейтинге (десятка таких, увы, не набралась) и стали для меня таким сейф плейс в этом году. Какими-то редкими проблесками нормальности.

Я бы еще назвал это надеждой. Как бы ни парадоксально это выглядело, глядя на финалы всех трех фильмов.

Не густо, пожалуй. Однако лучше, чем ничего.

Ладно, черт с ними, с русскими фильмами (и фильмами русских). Там что ни сюжет, то родовая травма. Хватит того, что процесс горевания наконец запущен — за эту нить Ариадны и выйдем на свет из лабиринта Минотавра.

У меня же в этом году появился совсем другой (довольно неожиданный) критерий отбора фильмов.

Плакал я на них или нет.

Плакать меня толкало только одно чувство (видимо, его и не хватало категорически весь год) — доброта.

Вот эти фильмы, которые увидел впервые — или неожиданно пересмотрел другими глазами:

«Киностудия» (утопический мир живых людей, занятых — уж как умеют — делом, которое любят больше жизни)

«Материалистка» (жутко плевался весь фильм, обзывал «Сексом в большом городе», дергался от мискаста, возмущался линией героя Педро Паскаля, потом смирился, отпустил свой снобизм, потом разрыдался — ну что ты будешь делать)

«Мой парень — псих» (пересмотрел в рамках пролонгации удовольствия от Лоуренс в «Умри моя любовь»; пришел к выводу, что ближайший и единственный аналог Дженнифер в русском кино — Бортич)

«Голубая луна» (не так давно писал о нем подробнее; в моменте просто уничтожил своей нежностью, грустью и красотой)

«Дикие сердцем»/«Синий бархат» (первые — самый лучший в мире фильм про победу любви над избегающей привязанностью, второй — просто лучший фильм на земле; там слезы не столько от доброты были, сколько от неописуемости и бесконечности происходящего)

Ну а самым обезоруживающим и обескураживающим фильмом в этом году стал «Патерсон»

Джармуш — вечный бро, отец, старший брат, пересмешник, интеллектуал, гуманист, эстет — никогда не подводит. Всегда беспроигрышный вариант на вечер. Но в «Патерсоне» его попросту поцеловал в макушку боженька.

Это даже не кино — чистый и беспримесный свет.

Что-то над жанрами, творческими вызовами и вообще искусством.

Возможно, на время съемок за рулем автобуса, операторской тележки, в гримвагене и в режиссерском кресле и гостил сам бог (который есть любовь).

Чего я нам всем неистово в новом году и желаю.

как появление детей меняет творческие вкусы

попробовали с женой в новогоднюю ночь пересмотреть «с широко закрытыми глазами»
я сломался уже минуте на десятой, когда началась невероятно душная сцена с новогодней вечеринкой в смокингах и вечерних платьях
на тома круза вешаются какие-то стереотипные модели
пьяная николь кидман выслушивает какие-то идиотские подкаты престарелого венгра

«какая скука», — говорю жене, — «на их месте я бы с куда большим удовольствием провел это время с дочерью, которую они так ловко оставили няне и свалили»

хотя отключился я еще раньше, на предыдущей сцене, когда родители говорят дочке: «ложись спать и нас не жди». а та в ответ мило лопочет, мол, да, конечно, развлекайтесь. это же всего лишь новый год, я маленький ребенок, а вы сваливаете черти куда и оставляете меня с незнакомым человеком. разве тут есть повод для обид, переживаний и вообще каких-либо эмоций?

вообще наследие массовой культуры 20 века и правда заслуживает ревизии. только проверять эти фильмы надо не только на сексизм, шовинизм и прочие расовые и социальные предрассудки, а в первую очередь на репрезентацию взаимоотношений родителей и детей

Продолжаем расчехлять новогодние фильмы

В контексте отношения к ребенку, безусловно, главный хоррор — франшиза «Один дома». Веселая (новогодняя! в ожидании чуда!) история о том, как родители — систематически — забывают дома ребенка и уезжают отдыхать

Внутри каждого фильма есть аттракцион, который доносит до нас несколько совсем не праздничных мыслей:

- мир детства — непредсказуемый, противоречивый, ненадежный: семья мальчика подчёркнуто буржуазная, живет в открыточном домике, где много детей — это не социальная история, она архетипическая
- герой Калкина — невероятно изобретательный и находчивый, но его пассионарность сначала стигматизируется и подавляется (родители его наказывают — отделяют от семьи — а потом и вовсе забывают дома), а после и вовсе вся его находчивость и изобретательность выдавливается в агрессию; в необходимость в одиночку противостоять миру взрослых в лице грабителей
- родители — неприкосновенны и неподсудны: неважно, сколько раз они наказывают и забывают ребенка — все зло аккумулировано в образе все тех же грабителей (и вот здесь действительно можно задуматься еще и о социальном неравенстве, закрепляющем определенные паттерны восприятия); а самим родителям их поведение постоянно сходит с рук. Им достаточно просто появиться в финале, чтобы он стал счастливым (и все обнулилось в следующей части)

Сравните с тем, как зачин с грабителем разыгрывается в фильме «Бедная Саша», где — что в той «Материалистке» — последовательно разыгран сюжет про главенство тепла и физического присутствия матери на Новый год рядом с дочерью над личной самореализацией и статусом сэлфмейд бизнесвумен. В фильме не критикуется сама идея женщины-руководительницы. Воришка-дед мороз не транслирует ей мысль про первенство мужика в доме — в отличие от Гоши из «Москва слезам не верит», который уходит в запой от информации, сколько зарабатывает его женщина. В «Бедной Саше» наоборот дают понять, что можно и нужно не просто не стесняться своего статуса, но еще и любить себя (а значит — и дочь), не работать с обесценивающими мудаками и не ставить карьеру выше семьи

Ну и конечно, в «Бедной Саше» есть настоящее раскаяние, а у воришки — по заветам «Берегись автомобиля» — возмездие за нарушение закона, каким бы он ни был положительным героем внутри истории

Короче, четкие моральные ориентиры. И сказка — и в ней намек

Намеки есть и в «Один дома», просто они меня пугают

Как-то так вышло, что в лихие 90-е именно наша обескровленная культура выдавала один за другим образцы свободы (см. любой лайнап «Дискотеки 90-х»), любви, принятия — какой-то тончайшей рефлексии и активного думания на тему выработки новой морали в ситуации кардинальной смены социальной парадигмы

А в какой-то момент этот процесс остановился, запретился, обратился вспять

Взрослые (порой — те же самые), что должны были защищать и оберегать своих детей, увлеклись, забылись, унеслись — кто на работу, кто в отпуск, кто на костюмированную оргию

А дети остались дома одни

Не все из них озлобились, не у всех есть силы отбиваться током и закидывать кирпичами не прошенных гостей

Но и те, кто вынуждено это делают, — не были для этого рождены, это уродует их и ломает, а не превращает в героев

Нет ничего важнее, чем вернуть детям ощущение безопасности, принятия и любви сначала внутри их собственной семьи. А там и вся жизнь вокруг сказочным образом преобразится

Такое вот у меня пожелание к себе деду морозу

был (и остается) у Земфиры период Цоя, был (и, конечно, будет) период Тома Йорка; а тут она уже, кажется, добирается до высот Леонарда Коэна

оставаясь всегда и везде собой

короче, Земфира — великая

Ренате тоже — поздравления с др

Джармушу 73!

Существование в нашем грешном мире такого человека, как Джим, я считаю чудом.

А его новый фильм (который еще более чудесным образом можно застать у нас в прокате) — и вовсе гениальным.

Гениальностью я считаю то, как он справляется и с собственным наследием (актеры, с которыми уже работал, форма, на которую во многом задал тренд, интонация, сюжеты — этот фильм выглядит как слишком Джармушевский, потому что такой и есть), и с современным превалирующим нарративом.

Может показаться, что Джармуш живет в своем мире и за пределы собственных фильмов носа не кажет. Ну как еще относиться к шутке про скейтеров, «которые теперь везде» и которых он снимает в таком вульгарном и буквальном слоумо? (Правильный ответ — как к новому витку витальности и самоиронии.)

Но на самом деле его фильмы всегда бьют в самое сердце времени.

Он вроде бы берет все тот же набор, ту же обязательную «продуктовую корзину» актуального авторского режиссера: маленькие частные истории, семья, инклюзия и прочая дайверсити в цветах, биографиях, географиях и социальных связях. Но только все это — невероятно тонко. Казалось бы, всему виной его вечный ироничный прищур, но в том-то и дело, что за каждой из трех новелл стоит своя серьёзная и не преодолимая драма, каждая из которых сыграна и снята — изумительно.

В каждой из трех речь идет о какой-то потере, как впрямую (жена в новелле «Отец», родители в новелле «Сестра брат»), так и косвенно (потерявшая контакт с дочерями мать в новелле «Мать»). И в каждой есть эта амбивалентность, ускользание, которое свойственно только самой жизни. Мы никогда не сможем до конца разобраться, кто тут кому кто в концепции герой-злодей, потому что здесь нет привычного нам конфликта. Никто никого не подавляет, не атакует, ни на что не претендует. Не чувствует себя ни агрессором, ни жертвой. Здесь натурально почти ничего не происходит.

И одновременно с тем плотность происходящего на экране такая, что порой чашечки на столе, их наполнение и вид сверху, сообщают нам о героях и играют лучше, чем большинство известных нам пьес, сценариев и актеров.

Неизменным (как повторяющаяся тут и там на разный лад поговорка про Боба или шутка про «Ролексы», которые постоянно притворяются то подделкой, то подлинником — и каждый раз оставляют нас в дураках) остается только атмосфера всех трех новелл. Прозрачность, нежность, недоступность. То, как герои распоряжаются со своей жизнью. Какой извлекают друг из друга урок.

Спасибо модным домам, которые сегодня, один за другим, выглядят чуть ли не последними оплотами чистого искусства и меценатами для именитых режиссеров в зените карьеры.

То Шанель приголубит Мишеля Гондри, то обновлений Гуччи даст карт-бланш на любые безобразия Спайку Джонзи. Но и здесь Джим как будто выделяется из всех, делая на деньги Сен Лорана (и используя для всех героев только их костюмы), историю, казалось бы, максимально далекую от тяжелого люкса. И это несмотря на невероятную изысканность, запредельную доскональность каждой детали в кадре.

В общем, годы идут, а Джармушу и в 73 все ни по чем. Что «Отпуск без конца», что «Более странно, чем рай», что «Патерсон», что «Отец мать сестра брат» — в этих, как и во всех лучших фильмах на Земле, по-прежнему есть эта магия.

То чувство, что ты ведь, по сути, совсем ничего не знаешь о людях на экране.

И при этом знаешь о них все.

За сутки, почти запоем, посмотрел сериал «Майор Гром».

1. Жена, которая раз в две серии случайно оказывалась рядом, постоянно спрашивала: «Почему такой крутой продакшн?» И сразу следом: «Почему все русские фильмы и сериалы не могут выглядеть так же?»
Присоединяюсь.

(Мой вариант ответа: потому что создатели «Грома» действительно любят то, что делают, а не себя, сборы и бюджеты.)

2. Какие мощные теншены на экране между друзьями, коллегами и даже врагами. Вот это действительно жаркое соперничество! Вот это я понимаю новая маскулинность! Горячо поддерживаю.

Лучшая сцена в этом смысле, хоть и формально гетеронормативна и совершенно типична, но на самом деле снова про нежность к мужчинам, которую они заслужили, — когда майор Гром любимой девушке ставит первый в жизни скачанный на смартфон трек — и это разумеется оказывается певица Максим. Сразу разблокировалось одно из самых любимых воспоминаний, как я еду от границы Узбекистана до города Шымкент (или обратно — какая разница), нас у паспортного контроля буквально вырывает из лап извозчиков самый брутальный и грозный казах на земле, ультимативно сажает в ушатанную, но мощную черную затонированную Ауди А100, с ревущим движком и кожаными сидениями — и несется на скорости то ли 120, то ли 140 км/ч, поставив на всю громкость с флешки — ну да, конечно же «Вдоль ночных дорог»

3. Буду ждать продолжения!

Раньше, когда я был подростком, мне было очень просто коммуницировать с миром взрослых.

Они все — от Богомолова до тех, кто выступает против него или за — были мне одинаково неинтересны.

Но потом я сам стал взрослым и теперь вынужден ежедневно разбираться в ста тысячах сортах говна под названием русская культурная жизнь.

И все для того, чтобы однажды с уверенностью ответить на вопрос Степы о том, что такое хорошо, а что такое плохо.

(Хорошо — быть добрым, свободным, счастливым. Плохо — насилие, убийства, война. А на традиции русского психологического театра и прочие атрибуты чьего бы то ни было величия более-менее плевать.)

ВНИМАНИЕ, КОНКУРС «АНТИРЕФЕРЕНС»


Во всей нашей несчастной киноиндустрии меня больше всего раздражает (на самом деле я от него сатанею) вопрос про референсы.

Типа, где референс?

Что будем портить на этот раз?

У меня была аналогия с китайской промышленностью, которая разбирает на детали американский блендер, а потом по винтикам собирает его обратно, но уже под своим брендом — но такая аналогия только оскорбляет китайскую тщательность, трудолюбие и упорство.

Я еще понимаю, если бы за референс брали сам принцип — свободы мысли, буйства фантазии, человеколюбия (без которых нет ни одного успешного проекта у наших бездушных зарубежных партнеров).

Но нет, русские контентмейкеры если и заимствуют, то только формальные заявку, как будто бы форму (она там тоже — Вася Паваротти напел), вроде как внешний конфликт.

И понятно, что нам и на пять процентов нельзя так хулиганить, как большим дядям. Но даже внутри тех трех сосен, про которые не запретили писать и снимать, остаются живые люди, которые живут жизнь.

И которой — годами, десятилетиями — нет в нашем кино.

Только концепты, только гиперболы, только штамповка.

Никакого тебе крафтового труда, никакого хендмейда.

Короче!

Объявляю конкурс сценарных заявок, у которых НЕТ НИКАКИХ РЕФЕРЕНСОВ.

Чем оригинальней, отвязней и безумней история — или наоборот, проще и скромнее (например, вебсериал, состоящий из статичных планов из окна — или там прогнозов погоды, подхваченных вслед за Линчем) — тем лучше!

Победителей не будет, проигравших тоже.

Помните, каждая строчка, написанная без мысли о том, как бы кому и где угодить, уже приближает нас к прекрасному будущему!