За два дня болезни залпом посмотрел оба сезона «Телохранителей».

Это такие «Беспринципные» наоборот.

Главные герои — три богатыря из русских сказок. Не очень сообразительные, очень стереотипные, гипернаивные, маскулинные, традиционные вдоль и поперек. Не верят в социальную справедливость, равноправие и социальный лифт, зато не предают друзей, почитают родителей и женщинам не изменяют.

При этом их начальник — богач-адвокат — хоть и живет за городом, но работает все там же на Патриках. И клиенты его — вполне себе персонажи из «Беспринципных».

Надо сказать, что характер Дмитрия Лысенкова — ультра редкий гость для российской массовой культуры. Он не просто главный герой интеллигент, но еще и крайне успешный. Конечно, и тут есть обязательные для российского менталитета серые схемы по уходу от налогов и легализации природоохранных земель под строительство элитных поселков. Но все же адвокат здесь — хоть и является плоть от плоти скомпрометированной и откровенно неэтичной системы — но карабкается наверх благодаря своему уму и труду, а не происхождению, связям или лояльности начальству.

Отсюда и его главный порок — гордыня. Которого, к примеру, начисто лишены герои «Беспринципных». Но у тех другая проблема: они все без исключения абсолютные, отборные, кристальные паразиты — люди, которые ничего не создают, ни во что не верят, никого и ничего не любят.

«Беспринципные» — история про то, как за внешним фасадом благополучия, богатства, успеха, карьеры, семьи, любви и верности — скрывается тотальное лицемерие.

Находка сериала и главный сюжетный движок — в дикой витальности героев. В их буквальной, не метафорической беспринципности. За неимением настоящих глубинных ценностей, чего-то, что делало бы их жизнь осмысленной, а их самих для себя самих — значимыми — они пускаются в бесконечное достигаторство. Женщин, контрактов, должностей, славы.

Их наивность, их безвредность («воры мне милее кровопийц»), их несуразность — нет, не делает их ближе к народу, но позволяет, как и положено желтой прессе, посмотреть нам на эту богадельню с жалостью. Хотя и без презрения. Достаточно, чтобы ухмыльнуться и перестать завидовать. Но не перегибая палку, чтобы не брать в руки вилы и на мотоцикле ехать из окраины сравнивать Патрики с землей.

Отдельного внимания заслуживает персонаж Кристины Бабушкиной, которая настолько адаптировалась к тотальной лжи и цинизму вокруг, что, будучи не в силах победить эту тьму, возглавляет ее. Собственноручно утверждает любовниц мужа, контролирует все его загоны, а после на его же деньги создаёт себе образ медийной звезды и певицы тяжелой женской доли.

Получившийся в итоге образ живописует настолько больную, страшную, пустую жизнь, что никакой чернухи не надо, никакого «Левиафана».

Нет лучше способа полюбить родные березки и обвалившуюся штукатурку в панельке, чем лоснящиеся от достатка, дрожащие за свои кресла, измены и мутные схемы обитатели Патриков из «Беспринципных».

У «Телохранителей» целевая аудитория, да и цель — другая. Поэтому вместо цинизма, подлости, обмана, приспособленчества главное свойство, которым обладают все без исключения герои — доброта.

Даже персонаж Маковецкого — абсолютный ментальный близнец Славика из «Беспринципных» — периодически совершает иррациональные поступки. То незнакомую женщину, жену одного из телохранителей, устроит по блату в элитный роддом, то поможет нерадивому сыну организовать сюрприз для внучки.

Оба сериала по сути сказки, ложь. Один — про милых силовиков-ходаков и их свиту. Второй — про доброго барина-адвоката.

Ни один из них не учит ответственности, зрелости, самостоятельности, но оба предлагают два предельно простых секрета успеха.

1. Бесконечная лояльность.
2. Бесконечная надежда на авось.

Есть еще, правда, вариант с долго учиться и упорно трудиться — но там не все так однозначно.

Давно хотел написать, но руки не доходили, а тут подвернулся подходящий повод.

Пока Артур Чапарян выступал комендантом стендап-крепости, публикуя развернутые разборы коллег; в тысячный раз хваля Луи Си Кея и разнося всех остальных; деля комиков на настоящих и нет; на тех, кто шутит профессионально, и тех, кто мимо проходил; короче, регулярно доказывал кому-то в интернете, что тот неправ — Идрак Мирзализаде просто выпустил смешной концерт.

С самим Артуром такого не случалось уже года четыре.

Удивительно по себе проверять, какие именно работы Линча на тебя действуют прямо сейчас — и как. Каждый раз — новый раз!

Настоятельно рекомендую.

Уже сегодня в Мультимедиа Арт Музее пройдет сеанс «Линч: Начало» — сборника короткометражек Дэвида Линча. Показ пройдет в рамках Beat Film Festival. Сборник представит главный редактор «Искусства кино» Никита Карцев.

Перечитываем материал, в котором редакция нашего журнала вспоминает фильмы Линча и делится личным опытом контакта с его художественным миром.

Билеты на показ.

Самое приятное в статусе жюри — extra space для ног в зале. Про остальные наблюдения будем сообщать в отдельном письме.

Пока в медиа-плане этого уютного блога:

Записки о свободе и искусстве, радикальном и традиционном на примере двух корейских фильмов и одного румынского, по следам поездки на фестиваль «Зеркало. Философия Тарковского» в составе жюри

Сообщение о том, что «Дикие сердцем» — лучший фильм на Земле

Фотографии строек, еды, собачек, цветочков, возможно, ног

А пока: наш разговор с молодыми и чудесными ребятами, с которыми, надеюсь, нам еще продолжать и продолжать обсуждать все вышеперечисленные темы ближайшие несколько десятков лет

Александр Наумович Митта снял самый обескураживающий, самый чистый, самый горький, обрушивший меня в свое время фильм об идеале (недостижимом) советского (и всякого другого) человека.

Эпизод с Роланом Быковым, рассказывающим с пионерским горном, что никогда не был пионером, в отличие от его друга, которого уже нет в живых — что-то из моей плоти и крови, сцена, которая меняет тебя на всю жизнь.

Не знаю уж, подозревал ли Александр Володин, который писал сценарий, или сам Александр Наумович, когда это снимал, что делает с оттепелью, детским кино и лично со мной, но скорее всего не тратил энергию на размышления о своем месте в мировой культуре.

Вообще Митта производил впечатление абсолютно земного, крепко стоящего на ногах человека.

Одним словом — архитектор.

Помню еще времена, когда брал у него как у эксперта комментарий по запасу прочности здания Дома кино. Александр Наумович ответственно заявлял, что запаса хватит на сто лет.

Последний раз виделись, когда в Третьяковке показывали «Гори, Гори, моя звезда» — это нежнейшее признание в любви к русскому авангарду, верность которому (и шире — живописи, культуре, искусству) режиссер пронес через всю жизнь.

Будучи автором почти традиционным (но не примитивным) он не просто проложил своей профессией, рассудительностью, ремеслом путь ко всем современным русским блокбастерам, но и со своим консерватизмом за любой революцией видел в первую очередь не место для подвига, прорыва, победы — а человека. Его бесконечную хрупкость, ценность и уязвимость.

Особенно на фоне бушующего вокруг фильма-катастрофы.

Очень буду скучать.

Самое острое впечатление последних дней — цифровые работы лондонского 3D-художника Майзла Бакла, которые лавинным темпом вирусятся в моей ленте в инстаграм.

В первую очередь — те, что посвящены наследию Дэвида Линча.

Обнаружив ранним утром в разлуке в личных сообщениях фрагмент из «Твин Пикса», перерисованный на движке PS1, с искаженным звуком и пиксельной графикой, испытал что-то вроде укола.

Как любое современное (и какое угодно еще) искусство, эти фрагменты существуют в контексте сразу нескольких уровней ностальгии. По любимому режиссеру, которого не стало, ребячеству, которое не закончится до самой смерти, девушке, которая далеко — и вот так через пиксели протягивает к тебе руку.

Но кроме личных и сентиментальных контекстов, именно эти видео, именно эта форма высветили неожиданно для меня саму природу, первооснову гениальности Линча (или гениальности как таковой): во всеобъемлющем детском во всем и во всех, кого он показывает.

Детский по невыносимости ужас идут у него всегда рука об руку с детской по безграничности и безусловности любовью.

Они могут быть убийцами, злодеями, даже чудовищами, но Линч смотрит на них (на нас всех) как на бесконечно уязвимых, раненых, ранящих детей.

Невинных. Чистых. Счастливых. Несчастных. Вечных.

И столько в этом обескураживающего принятия, добра, тепла.

Красоты.

Как в материнской утробе. Как у отца на груди.

По просьбе одного там издания размышлял накануне о главных фильмах постсоветской России.

Практически каноном, апокрифом новой русской истории является утверждение, что мы до сих пор живем между «Братом» и «Грузом 200» — куда попадаем через «Жмурки» — Балабанова.

Влияние последнего на повседневную жизнь и правда только растет с каждым годом: от выставки — к выставке, от принта на футболке — к одноименной закусочной. И все же для меня Балабанов при всей гениальности и отдельности — скорее автор 20 века. Как и его старший коллега и в чем-то учитель Герман.

По-настоящему радикальное актуальное русское искусство 21 века: и самое возвышенное, и самое критическое — это — не оппозиция, нет, а синтез двух картин: «Шапито-шоу» Лобана и «Страна ОЗ» Сигарева.

Сложно найти что-то более свободное, имморальное, радикальное, протестное, а главное — актуальное — чем эти два произведения.

Они совсем по-разному, с двух концов, изнутри совсем непохожих культурных матриц и этических систем — не столько взрывают, сколько называют современную русскую жизнь по имени.

Во всем ее неуловимом абсурде, мощнейшем внутреннем (и почти неуловимом внешне — особенно, если не уметь смотреть и слушать) протесте — и обжигающей нормальности ненормального.

Сигарев тут выступает не хуже какого-нибудь Триера, только вместо буржуазного датского быта выворачивает наизнанку русскую провинцию. Жизнь все того же маленького человека. Следуя заветам Венички Ерофеева, но отправляя в эту Одиссею героиню не в Кремль, а в ночной ларек. Лишенное какого бы то ни было умиления, ложной, пафосной, фальшивой, утешительной, но и уменьшительной интонации, этой русскости — ни для экспорта, ни для внутреннего использования, — это макабрическое полотно далеко и от какого-либо пренебрежения. Сигарев ввинчивается по самые кишки в русские скрепы, потроша, как зомби Баскова в бессмертной рекламе «Зиларта», бесконечную пропасть между мифом о русском народе — и им самим. Где никогда не знаешь, в какой момент приголубят, обогреют, накормят пельменями, а в какой дадут в морду — и главное, в какой последовательности.

Лобан, у которого сегодня день рождения (можете считать это официальным информационным поводом для заметки), и его «Шапито-шоу» рядом с бунтарем Сигаревым кажется добрым Гудвиным, котом Леопольдом, который хочет примирить все противоречия и несогласия, отправить все травмы по почте Адаму Кертису на его обитаемый остров. Оставив только радость, только танцы, только праздник впереди.

Но на поверку его оптимизм, во-первых, обратная сторона все той же бескомпромиссности и бесстрашия, а, во-вторых, как и в случае со спаленным ларьком в «Стране ОЗ», заканчивается пепелищем.

Работая с мифом о России, рисуя ее как горькую сказку задолго до того, как это стало здесь единственной формой взаимодействия со зрителем, они сохранили для потомков нерушимые, неприступные, несгораемые, как рукописи, свидетельства нашей подлинной жизни.

В то время как остальные вокруг только и делают, что плодят свидетельства о смерти.

Новая «Москва слезам не верит» — мощный привет сталинскому кино эпохи малокартинья.

Снята с ресурсами Григория Александрова, но будто бы усилиями творческого коллектива «Старые песни о главном». И почему-то по сценариям шоу «Мужское и женское».

Такой фанфик кумиру детства Константину Эрнсту.

У них даже инструменты продюсирования схожи. Тот каждый свой кинорелиз называл «главным фильмом года» и запихивал его людям в глаза, уши и глотки из каждого утюга. Тут тоже — «главный сериал года», натянутый на каждую рекламную поверхность и автобус в городе.

Про админ-ресурс и всепоглощающую поддержу от Сбера до ИРИ и говорить не приходится.

Еще и год начала событий — 2003 — подобран идеально.

Норд-Ост уже прошел, Беслан еще не случился (как и многое впереди).

Можно оставить за скобками все неудобное и сконцентрироваться на простой человеческой истории.

Только вместо веселых ребят — шебутные девчата.

О несменяемости власти можно догадаться разве что по шуткам про Сергея Лаврова. О несменяемости элит — по ухмылке Андрея Григорьева-Аполлонова и музыке диджея Грува.

Вообще идея переключиться уже наконец с болезненных 80-х и 90-х на ностальгию по стабильности и тучным нулевым — рабочая.

Я сам в 16 стоял в той же очереди у «Останкино» на «Фабрику звезд», сидел в массовке шоу Елены Ханги и был невероятно воодушевлен тем, что вокруг меня не маленький военный городок, где я вырос, а огромная Москва. И даже тот факт, что каждый день в новостях где-то кто-то кого-то взрывал или штурмовал, а я сам лишь чуть-чуть разминулся с терактом на «Рижской», — эту радость не пошатнул.

Вот и героини нового сериала, пока во всяком случае, поразительно жизнерадостны. Заявленные в названии слезы прорывает разве что, когда украли деньги. Зато какое завидное спокойствие, когда выясняется, что ребенок непонятно сколько часов провел запертым на балконе.

Ну да ладно, если не придираться, с продюсерским обоснованием все понятно. А что насчет творческого вызова? Какую новую задачу здесь решает внушительный творческий коллектив лидеров производства и чемпионов кинопроката?

Вообще-то сами нулевые не только породили гламур и дискурс, но и собственные образцы потрясающей саморефлексии.

Забудем на время про арт-хаус. Там если не чеченская война, то вовсе Содом и Гоморра в «4» у Хржановского.

Возьмем блокбастеры.

Еще в середине десятилетия, через какие-то пару лет после разворачивающихся в новой «Москве…» событий в своих «Дозорах» Бекмамбетов под крылом все того же обласканного тут Эрнста снимал это время как пиры Валтасара на сходке вампиров в гостинице «Космос».

Группа «Кровосток», начавшаяся тогда же, формулировала это еще жестче: «Диснейленд» в Освенциме на тонком льду.

(К слову, перекрывать Москву для песен и плясок на Тверской тоже пришло впервые в голову Тодоровскому все в те же нулевые — почти 20 лет назад. Но и тогда эти песни, хоть и в аранжировке Меладзе, а не Агутина, несли совершенно новый — снова недоступный сегодня смысл.)

Но то, понятное дело, просто фэнтези, сказочка была.

Разве кто в такое сегодня поверит.

Геннадию Шпаликову, когда-то — и довольно продолжительное время — главному автору для меня, исполнилось бы вчера 88.

Пишу это и впервые понимаю, что он практически ровесник моего деда из Харькова, который за последнее время подключался ко мне, кажется, по всем видимым и невидимым каналам связи.

За эти почти четыре года мы разговаривали сперва по скайпу, потом по телеграму и вотцапу, если тот барахлил.

По мессенджеру макс мы вряд ли дозвонимся друг до друга, но не так давно дед нашел меня в инстаграме.

И даже научился выкладывать сториз.

Так я могу снова увидеть его — уже без внушительного числа зубов — но в довольно бодром расположении духа.

Каким был бы Шпаликов в 88, узнать нам не дано, но вчера я также осознал, что когда его не стало, он был моим ровесником. Более того, я уже на три месяца его старше.

Еще чуть-чуть, и это его призрак будет приходить ко мне по ночам, а я попытаюсь у него спросить: и как же мне быть, как жить? А он только разведет руками.

Все сравнения бессмысленны. Все совпадения случайны. Все жизни (и смерти) неповторимы.

Но когда я готовился этим летом снимать свой крохотный фильм — парафраз позднесоветской картины «Причалы», в которой и без того много оттепелевских мотивов и абсолютно Джармушевский финал, — я постоянно думал о Шпаликове. Его причалах, палубах, баржах и морячках.

Посмотреть, что из этого вышло, можно здесь, начиная с 20.38.

Заодно можно посмотреть на истории остальных ребят и одной девчонки, к каждому из которых у меня есть свои, но уже скорее не Шпаликовские, а Хуциевские чувства. Отсюда и костер, у которого мы сидим, хоть никто из нас не Евгения Уралова и Юрий Визбор.

Как и я — не Шпаликов. А он — не мой дед.

Но когда мне тяжело и кажется, что абсолютно все вокруг зря, а я ничего не стою, мне помогают мысли о семье.

Наверное, все, что я делаю, я делаю для близких.

Для тех, кто рядом и кого уже нет.

А с недавних пор и для того, кто вот-вот родится.

Шпаликов в этом смысле тоже уже давно — как член семьи.

Ему то и дело двадцать лет, когда мы с ним примерно познакомились. И навечно 37. И вот уже — 88.

Пишу и думаю, как здорово будет все это — вообще что угодно — обсудить со своим сыном, когда ему будет 20, а мне 57. Когда ему будет 37, а мне — в два раза больше. И в его 50, когда мне будет, как деду сейчас.

В Харькове или Москве, в Нью-Йорке или Риме — главное живыми.

В продолжение разговора о нулевых.

Считаю «Самый лучший фильм» самой недооцененной жемчужиной русского кино.

А Гарика Харламова — русским Джимом Керри.

(А также Беном Стиллером, Адамом Сэндлером и Сэтом Рогеном вместе взятыми.)

Не знаю насчет Аллы Борисовны. Сложно сказать что-то осмысленное, когда, с одной стороны — придыхание как у Зарубина перед Путиным, а с другой — вся речь отвечающей построена так, чтобы каждому можно было услышать то, что он бы хотел услышать.

Видны годы и десятилетия опыта общения с самой разной публикой. И все они ей, как дети малые: от Димы Медведева и Сережи Кириенко до каких-то залетных, с пляжа, которые ей хамовато кричат вслед «спой че-нибудь на русском».

Еще смешно было, когда она натурально ребенку, который «подписан на ее инстаграм», машинально ответила «ну я на твой тоже подпишусь» — и дальше пошла, не останавливаясь, пока тот в себя не успел придти.

Одним словом — артистка.

Лично я все три с половиной часа завидовал тому, какая у народных любимцев офигенная вилла.

Ну а нового чего о женщине, которая поет, узнать удалось едва ли.

Разве что не избавиться никак от этого общего на всех — от Пугачевой в вилле на рижском взморье до любой женщины из буфета в роддоме или, допустим, за рулем такси — ощущения какой-то невыразимой надломленности и тоски.

Про которую не говорят, зашучивают, переводят тему. Считают ниже своего достоинства. Хотя ровно в достоинстве все и дело.

Как Кира Муратова десять лет назад говорила мне, уплетающему за обе щеки ее сырники в этой зазеркальной квартире в Одессе: «Вы хотите меня, как консервную банку вскрыть? Не советую. Порежетесь».

Тоска эта есть только у советских женщин.

Однако и свобода говорить и делать определенные вещи есть тоже только у них.

Беру назад свои слова про рижскую виллу Аллы Борисовны.

Вот как выглядит настоящий дом мечты.

После поста про домик Линча от меня отписалась одна дама в красном берете и одна с кошечкой на голове.

Непонятно, что они вообще от меня ждали.

(Как и вы все.)

Что до меня, то я ожидаю сегодня отличный день.

На улице тепло и ясно!

До встречи в Черном Вигваме!

Мы приближали этот праздник, как могли.

Все думал, что мне так напоминает дисс Хаски на Канье Уэста.

И тут вспомнил старый советский анекдот.

— Вот у нас в Штатах каждый может позволить себе выйти к Белому дому и выступить против американского президента!
— Подумаешь! У нас тоже каждый может выйти на Красную площадь и выступить против вашего президента.

провел ночь с женой в родблоке

сжимал руку, массировал поясницу, наблюдал за тем, как раздражение от боли сменяется трансом и наоборот

слушал, как она давит стоны, напевает мантры, кричит

смотрел, как она ходит, опирается руками на койку, становится на колени, выгибает спину, танцует

наблюдал за врачами, ловил какие-то слова, разглядывал какие-то цифры на приборах, снова и снова массировал поясницу

менял узор проектора на потолке

звал врача, когда уже вот-вот

обещал, что в следующий раз обязательно будем рожать с персональной доулой или акушеркой

был рядом во время схваток

когда пошли кровавые выделения

когда прокалывали пузырь

когда надо было правильно дышать

когда опустилась головка

когда началось то самое жжение, о котором говорили на курсах родителей как о «кольце огня»

когда схватки почти исчезли, а нужно было совершать самые важные — и самые последние потуги

в этом ожидании, наблюдении, соучастии рядом с чужой болью трудно было как-то отследить собственные мысли

разве что успевал отмечать, как вселенная то и дело подмигивает нам, что все будет хорошо. на этот раз — через радио Relax FM. то включит Teardrop перед самым трудным часом, то Wicked Games из наших любимых «Диких сердцем» сразу после (и отдельно — тему из «Твин Пикса», когда немного придем в себя)

однако все то время, что я мял поясницу или готовился ее мять, в голове по кругу носился один и тот же вопрос

как бы выглядел наш мир, если бы мужчины почаще оказывались рядом с рождением?

если бы они своими глазами видели, что должно произойти даже при самом удачном сценарии во время естественных и мягких родов, без осложнений и патологий, прежде чем живот женщины из упругого снова станет мягким

если бы они наблюдали вблизи, как сначала пульсирует пуповина, а потом перестаёт

как розовеют щеки младенца

его уши

пузико

руки

ноги

как вслед за ребенком выходит послед — этот прозрачный мешок с кровавой жижей

как сочится кровью только что родившая женщина

короче, если бы мужчина хоть раз испытал на себе, чего стоит привести в этот мир хотя бы одну жизнь — стал бы он отбирать чужие?

сегодня за шесть с небольшим часов схваток на рассвете родился наш сын

здоровым и очень любимым октябренком

все, что хочется пожелать на день рождения ему, его маме, самому себе, нам всем — мира, мира, мира

Когда выходил из зала и шел к машине, на глаза попали два плаката. На первом — портрет человека в форме, с автоматом и каской. Как сказали бы в фильме — «герой войны». Чуть подальше, за ним, как будто из-за его плеча, со второго плаката выглядывал белокурый ребенок из рекламы «Детского мира».
Такая тут битва за битвой.


Последний (думаю, на долгое время) раз был в кино на ПТА. Получилось практически прощание с молодостью.

Как вышло у коллег, можно прочитать по ссылке.

«Ультимативная победа киногении», «Бунт подростка», «Путаное, шумное и какое-то глупо максималистское кино», «Репортаж из круговорота лобовых столкновений», «Комфортное кино о некомфортной эпохе», «Мы явно находимся на демонстрации».

Это не фразы с постера «Битвы за битвой» Пола Томаса Андерсона, о которой все говорят сегодня, а разброс мнений среди авторов «Искусства кино». Мы собрали шесть точек зрения — отзыв за отзывом, — которые можно прочитать на сайте.