Пишу проще некуда: денег на «Искусство кино» нет. Нужны деньги!

Дорогие друзья! Мы вновь обращаемся к вам за помощью.

Открываем сбор на новый печатный номер — и на дальнейшую жизнь «Искусства кино».

В дизайне обложки использована фотография замечательного фотографа Дмитрия Маркова, который ушел из жизни в феврале 2024 года. В этом кадре при желании можно обнаружить не только надежду, энергию, взлет, но и тревогу.

Все эти чувства мы испытывали сполна во время работы над очередным печатным номером.

Он посвящён молодости — и, как ни парадоксально, именно этот номер оказался одним из самых трудных в нашей редакционной истории.
 
Этот выпуск мы задумали как разговор о молодом кино и молодых авторах — о тех, кто только начинает свой путь, снимает первые фильмы, ищет язык и форму. Получился очень личный номер. В нём размышляют и опытные кураторы авторского кино, и молодые режиссёры, для которых кино — способ говорить о себе и мире.

Но кроме радости творчества и открытия мы столкнулись с реальной угрозой закрытия журнала.

Все эти годы мы делали всё возможное, чтобы журнал продолжал выходить, чтобы жил сайт, чтобы работали наши авторы. Но реальность такова, что без вашей поддержки этот номер может не увидеть свет вовсе. А сама редакция — не пережить это лето.

Без вашей помощи «Искусство кино» может закрыться уже к осени.

Поддержать нас можно на странице Planeta.ru, ссылка ждет в конце поста.

Будем благодарны читателям, друзьям и коллегам за распространение.

ПОДДЕРЖАТЬ НАС

Подавляющее число культурных героев, которыми вы вдохновляетесь, кого считаете образцами для подражания, моральными авторитетами и ролевыми моделями — люди с глубокой нарциссической травмой и пустотой внутри, чьи поступки и стремления продиктованы потребностью в восхищении, обожании, даже поклонении — и ничем больше.

Нормальные, здоровые, полноценные, надежные люди, на которых можно положиться и с которыми можно создавать союзы, партнерства, пары, семью, бизнес, соседство, страну — не лезут на сцену, не снимают фильмы, не пишут про них, не запускают курсы личностного роста, не соревнуются за медали, не гонятся за деньгами, не борются за власть, не борются против, не ищут врагов — и уж тем более их не находят — не участвуют в фестивалях, конкурсах, песнях, плясках, не ведут телеграм-каналы, не учат никого жить. А также не призывают ничем ни ради кого и ни ради чего жертвовать. Особенно ради таких людей и их гребаного мнения.

Если вы нашли себя в этом списке, или осознали себя в отношениях с кем-то из этого списка, или под влиянием кого-то из этого списка — срочно выбирайтесь из этого списка.

Если вы все же предпочитаете язык метафор и опору на внешние авторитеты, то вам цитата из «Пределов контроля» Джима Джармуша. Я бы даже сказал — лейтмотив (не только фильма, но и всей фильмографии):

«Тому, кто считает себя важнее других, место на кладбище. Там он узнает, что такое жизнь на самом деле. Горстка праха»

За два дня болезни залпом посмотрел оба сезона «Телохранителей».

Это такие «Беспринципные» наоборот.

Главные герои — три богатыря из русских сказок. Не очень сообразительные, очень стереотипные, гипернаивные, маскулинные, традиционные вдоль и поперек. Не верят в социальную справедливость, равноправие и социальный лифт, зато не предают друзей, почитают родителей и женщинам не изменяют.

При этом их начальник — богач-адвокат — хоть и живет за городом, но работает все там же на Патриках. И клиенты его — вполне себе персонажи из «Беспринципных».

Надо сказать, что характер Дмитрия Лысенкова — ультра редкий гость для российской массовой культуры. Он не просто главный герой интеллигент, но еще и крайне успешный. Конечно, и тут есть обязательные для российского менталитета серые схемы по уходу от налогов и легализации природоохранных земель под строительство элитных поселков. Но все же адвокат здесь — хоть и является плоть от плоти скомпрометированной и откровенно неэтичной системы — но карабкается наверх благодаря своему уму и труду, а не происхождению, связям или лояльности начальству.

Отсюда и его главный порок — гордыня. Которого, к примеру, начисто лишены герои «Беспринципных». Но у тех другая проблема: они все без исключения абсолютные, отборные, кристальные паразиты — люди, которые ничего не создают, ни во что не верят, никого и ничего не любят.

«Беспринципные» — история про то, как за внешним фасадом благополучия, богатства, успеха, карьеры, семьи, любви и верности — скрывается тотальное лицемерие.

Находка сериала и главный сюжетный движок — в дикой витальности героев. В их буквальной, не метафорической беспринципности. За неимением настоящих глубинных ценностей, чего-то, что делало бы их жизнь осмысленной, а их самих для себя самих — значимыми — они пускаются в бесконечное достигаторство. Женщин, контрактов, должностей, славы.

Их наивность, их безвредность («воры мне милее кровопийц»), их несуразность — нет, не делает их ближе к народу, но позволяет, как и положено желтой прессе, посмотреть нам на эту богадельню с жалостью. Хотя и без презрения. Достаточно, чтобы ухмыльнуться и перестать завидовать. Но не перегибая палку, чтобы не брать в руки вилы и на мотоцикле ехать из окраины сравнивать Патрики с землей.

Отдельного внимания заслуживает персонаж Кристины Бабушкиной, которая настолько адаптировалась к тотальной лжи и цинизму вокруг, что, будучи не в силах победить эту тьму, возглавляет ее. Собственноручно утверждает любовниц мужа, контролирует все его загоны, а после на его же деньги создаёт себе образ медийной звезды и певицы тяжелой женской доли.

Получившийся в итоге образ живописует настолько больную, страшную, пустую жизнь, что никакой чернухи не надо, никакого «Левиафана».

Нет лучше способа полюбить родные березки и обвалившуюся штукатурку в панельке, чем лоснящиеся от достатка, дрожащие за свои кресла, измены и мутные схемы обитатели Патриков из «Беспринципных».

У «Телохранителей» целевая аудитория, да и цель — другая. Поэтому вместо цинизма, подлости, обмана, приспособленчества главное свойство, которым обладают все без исключения герои — доброта.

Даже персонаж Маковецкого — абсолютный ментальный близнец Славика из «Беспринципных» — периодически совершает иррациональные поступки. То незнакомую женщину, жену одного из телохранителей, устроит по блату в элитный роддом, то поможет нерадивому сыну организовать сюрприз для внучки.

Оба сериала по сути сказки, ложь. Один — про милых силовиков-ходаков и их свиту. Второй — про доброго барина-адвоката.

Ни один из них не учит ответственности, зрелости, самостоятельности, но оба предлагают два предельно простых секрета успеха.

1. Бесконечная лояльность.
2. Бесконечная надежда на авось.

Есть еще, правда, вариант с долго учиться и упорно трудиться — но там не все так однозначно.

Давно хотел написать, но руки не доходили, а тут подвернулся подходящий повод.

Пока Артур Чапарян выступал комендантом стендап-крепости, публикуя развернутые разборы коллег; в тысячный раз хваля Луи Си Кея и разнося всех остальных; деля комиков на настоящих и нет; на тех, кто шутит профессионально, и тех, кто мимо проходил; короче, регулярно доказывал кому-то в интернете, что тот неправ — Идрак Мирзализаде просто выпустил смешной концерт.

С самим Артуром такого не случалось уже года четыре.

Удивительно по себе проверять, какие именно работы Линча на тебя действуют прямо сейчас — и как. Каждый раз — новый раз!

Настоятельно рекомендую.

Уже сегодня в Мультимедиа Арт Музее пройдет сеанс «Линч: Начало» — сборника короткометражек Дэвида Линча. Показ пройдет в рамках Beat Film Festival. Сборник представит главный редактор «Искусства кино» Никита Карцев.

Перечитываем материал, в котором редакция нашего журнала вспоминает фильмы Линча и делится личным опытом контакта с его художественным миром.

Билеты на показ.

Самое приятное в статусе жюри — extra space для ног в зале. Про остальные наблюдения будем сообщать в отдельном письме.

Пока в медиа-плане этого уютного блога:

Записки о свободе и искусстве, радикальном и традиционном на примере двух корейских фильмов и одного румынского, по следам поездки на фестиваль «Зеркало. Философия Тарковского» в составе жюри

Сообщение о том, что «Дикие сердцем» — лучший фильм на Земле

Фотографии строек, еды, собачек, цветочков, возможно, ног

А пока: наш разговор с молодыми и чудесными ребятами, с которыми, надеюсь, нам еще продолжать и продолжать обсуждать все вышеперечисленные темы ближайшие несколько десятков лет

Александр Наумович Митта снял самый обескураживающий, самый чистый, самый горький, обрушивший меня в свое время фильм об идеале (недостижимом) советского (и всякого другого) человека.

Эпизод с Роланом Быковым, рассказывающим с пионерским горном, что никогда не был пионером, в отличие от его друга, которого уже нет в живых — что-то из моей плоти и крови, сцена, которая меняет тебя на всю жизнь.

Не знаю уж, подозревал ли Александр Володин, который писал сценарий, или сам Александр Наумович, когда это снимал, что делает с оттепелью, детским кино и лично со мной, но скорее всего не тратил энергию на размышления о своем месте в мировой культуре.

Вообще Митта производил впечатление абсолютно земного, крепко стоящего на ногах человека.

Одним словом — архитектор.

Помню еще времена, когда брал у него как у эксперта комментарий по запасу прочности здания Дома кино. Александр Наумович ответственно заявлял, что запаса хватит на сто лет.

Последний раз виделись, когда в Третьяковке показывали «Гори, Гори, моя звезда» — это нежнейшее признание в любви к русскому авангарду, верность которому (и шире — живописи, культуре, искусству) режиссер пронес через всю жизнь.

Будучи автором почти традиционным (но не примитивным) он не просто проложил своей профессией, рассудительностью, ремеслом путь ко всем современным русским блокбастерам, но и со своим консерватизмом за любой революцией видел в первую очередь не место для подвига, прорыва, победы — а человека. Его бесконечную хрупкость, ценность и уязвимость.

Особенно на фоне бушующего вокруг фильма-катастрофы.

Очень буду скучать.

Самое острое впечатление последних дней — цифровые работы лондонского 3D-художника Майзла Бакла, которые лавинным темпом вирусятся в моей ленте в инстаграм.

В первую очередь — те, что посвящены наследию Дэвида Линча.

Обнаружив ранним утром в разлуке в личных сообщениях фрагмент из «Твин Пикса», перерисованный на движке PS1, с искаженным звуком и пиксельной графикой, испытал что-то вроде укола.

Как любое современное (и какое угодно еще) искусство, эти фрагменты существуют в контексте сразу нескольких уровней ностальгии. По любимому режиссеру, которого не стало, ребячеству, которое не закончится до самой смерти, девушке, которая далеко — и вот так через пиксели протягивает к тебе руку.

Но кроме личных и сентиментальных контекстов, именно эти видео, именно эта форма высветили неожиданно для меня саму природу, первооснову гениальности Линча (или гениальности как таковой): во всеобъемлющем детском во всем и во всех, кого он показывает.

Детский по невыносимости ужас идут у него всегда рука об руку с детской по безграничности и безусловности любовью.

Они могут быть убийцами, злодеями, даже чудовищами, но Линч смотрит на них (на нас всех) как на бесконечно уязвимых, раненых, ранящих детей.

Невинных. Чистых. Счастливых. Несчастных. Вечных.

И столько в этом обескураживающего принятия, добра, тепла.

Красоты.

Как в материнской утробе. Как у отца на груди.

По просьбе одного там издания размышлял накануне о главных фильмах постсоветской России.

Практически каноном, апокрифом новой русской истории является утверждение, что мы до сих пор живем между «Братом» и «Грузом 200» — куда попадаем через «Жмурки» — Балабанова.

Влияние последнего на повседневную жизнь и правда только растет с каждым годом: от выставки — к выставке, от принта на футболке — к одноименной закусочной. И все же для меня Балабанов при всей гениальности и отдельности — скорее автор 20 века. Как и его старший коллега и в чем-то учитель Герман.

По-настоящему радикальное актуальное русское искусство 21 века: и самое возвышенное, и самое критическое — это — не оппозиция, нет, а синтез двух картин: «Шапито-шоу» Лобана и «Страна ОЗ» Сигарева.

Сложно найти что-то более свободное, имморальное, радикальное, протестное, а главное — актуальное — чем эти два произведения.

Они совсем по-разному, с двух концов, изнутри совсем непохожих культурных матриц и этических систем — не столько взрывают, сколько называют современную русскую жизнь по имени.

Во всем ее неуловимом абсурде, мощнейшем внутреннем (и почти неуловимом внешне — особенно, если не уметь смотреть и слушать) протесте — и обжигающей нормальности ненормального.

Сигарев тут выступает не хуже какого-нибудь Триера, только вместо буржуазного датского быта выворачивает наизнанку русскую провинцию. Жизнь все того же маленького человека. Следуя заветам Венички Ерофеева, но отправляя в эту Одиссею героиню не в Кремль, а в ночной ларек. Лишенное какого бы то ни было умиления, ложной, пафосной, фальшивой, утешительной, но и уменьшительной интонации, этой русскости — ни для экспорта, ни для внутреннего использования, — это макабрическое полотно далеко и от какого-либо пренебрежения. Сигарев ввинчивается по самые кишки в русские скрепы, потроша, как зомби Баскова в бессмертной рекламе «Зиларта», бесконечную пропасть между мифом о русском народе — и им самим. Где никогда не знаешь, в какой момент приголубят, обогреют, накормят пельменями, а в какой дадут в морду — и главное, в какой последовательности.

Лобан, у которого сегодня день рождения (можете считать это официальным информационным поводом для заметки), и его «Шапито-шоу» рядом с бунтарем Сигаревым кажется добрым Гудвиным, котом Леопольдом, который хочет примирить все противоречия и несогласия, отправить все травмы по почте Адаму Кертису на его обитаемый остров. Оставив только радость, только танцы, только праздник впереди.

Но на поверку его оптимизм, во-первых, обратная сторона все той же бескомпромиссности и бесстрашия, а, во-вторых, как и в случае со спаленным ларьком в «Стране ОЗ», заканчивается пепелищем.

Работая с мифом о России, рисуя ее как горькую сказку задолго до того, как это стало здесь единственной формой взаимодействия со зрителем, они сохранили для потомков нерушимые, неприступные, несгораемые, как рукописи, свидетельства нашей подлинной жизни.

В то время как остальные вокруг только и делают, что плодят свидетельства о смерти.

Новая «Москва слезам не верит» — мощный привет сталинскому кино эпохи малокартинья.

Снята с ресурсами Григория Александрова, но будто бы усилиями творческого коллектива «Старые песни о главном». И почему-то по сценариям шоу «Мужское и женское».

Такой фанфик кумиру детства Константину Эрнсту.

У них даже инструменты продюсирования схожи. Тот каждый свой кинорелиз называл «главным фильмом года» и запихивал его людям в глаза, уши и глотки из каждого утюга. Тут тоже — «главный сериал года», натянутый на каждую рекламную поверхность и автобус в городе.

Про админ-ресурс и всепоглощающую поддержу от Сбера до ИРИ и говорить не приходится.

Еще и год начала событий — 2003 — подобран идеально.

Норд-Ост уже прошел, Беслан еще не случился (как и многое впереди).

Можно оставить за скобками все неудобное и сконцентрироваться на простой человеческой истории.

Только вместо веселых ребят — шебутные девчата.

О несменяемости власти можно догадаться разве что по шуткам про Сергея Лаврова. О несменяемости элит — по ухмылке Андрея Григорьева-Аполлонова и музыке диджея Грува.

Вообще идея переключиться уже наконец с болезненных 80-х и 90-х на ностальгию по стабильности и тучным нулевым — рабочая.

Я сам в 16 стоял в той же очереди у «Останкино» на «Фабрику звезд», сидел в массовке шоу Елены Ханги и был невероятно воодушевлен тем, что вокруг меня не маленький военный городок, где я вырос, а огромная Москва. И даже тот факт, что каждый день в новостях где-то кто-то кого-то взрывал или штурмовал, а я сам лишь чуть-чуть разминулся с терактом на «Рижской», — эту радость не пошатнул.

Вот и героини нового сериала, пока во всяком случае, поразительно жизнерадостны. Заявленные в названии слезы прорывает разве что, когда украли деньги. Зато какое завидное спокойствие, когда выясняется, что ребенок непонятно сколько часов провел запертым на балконе.

Ну да ладно, если не придираться, с продюсерским обоснованием все понятно. А что насчет творческого вызова? Какую новую задачу здесь решает внушительный творческий коллектив лидеров производства и чемпионов кинопроката?

Вообще-то сами нулевые не только породили гламур и дискурс, но и собственные образцы потрясающей саморефлексии.

Забудем на время про арт-хаус. Там если не чеченская война, то вовсе Содом и Гоморра в «4» у Хржановского.

Возьмем блокбастеры.

Еще в середине десятилетия, через какие-то пару лет после разворачивающихся в новой «Москве…» событий в своих «Дозорах» Бекмамбетов под крылом все того же обласканного тут Эрнста снимал это время как пиры Валтасара на сходке вампиров в гостинице «Космос».

Группа «Кровосток», начавшаяся тогда же, формулировала это еще жестче: «Диснейленд» в Освенциме на тонком льду.

(К слову, перекрывать Москву для песен и плясок на Тверской тоже пришло впервые в голову Тодоровскому все в те же нулевые — почти 20 лет назад. Но и тогда эти песни, хоть и в аранжировке Меладзе, а не Агутина, несли совершенно новый — снова недоступный сегодня смысл.)

Но то, понятное дело, просто фэнтези, сказочка была.

Разве кто в такое сегодня поверит.

Геннадию Шпаликову, когда-то — и довольно продолжительное время — главному автору для меня, исполнилось бы вчера 88.

Пишу это и впервые понимаю, что он практически ровесник моего деда из Харькова, который за последнее время подключался ко мне, кажется, по всем видимым и невидимым каналам связи.

За эти почти четыре года мы разговаривали сперва по скайпу, потом по телеграму и вотцапу, если тот барахлил.

По мессенджеру макс мы вряд ли дозвонимся друг до друга, но не так давно дед нашел меня в инстаграме.

И даже научился выкладывать сториз.

Так я могу снова увидеть его — уже без внушительного числа зубов — но в довольно бодром расположении духа.

Каким был бы Шпаликов в 88, узнать нам не дано, но вчера я также осознал, что когда его не стало, он был моим ровесником. Более того, я уже на три месяца его старше.

Еще чуть-чуть, и это его призрак будет приходить ко мне по ночам, а я попытаюсь у него спросить: и как же мне быть, как жить? А он только разведет руками.

Все сравнения бессмысленны. Все совпадения случайны. Все жизни (и смерти) неповторимы.

Но когда я готовился этим летом снимать свой крохотный фильм — парафраз позднесоветской картины «Причалы», в которой и без того много оттепелевских мотивов и абсолютно Джармушевский финал, — я постоянно думал о Шпаликове. Его причалах, палубах, баржах и морячках.

Посмотреть, что из этого вышло, можно здесь, начиная с 20.38.

Заодно можно посмотреть на истории остальных ребят и одной девчонки, к каждому из которых у меня есть свои, но уже скорее не Шпаликовские, а Хуциевские чувства. Отсюда и костер, у которого мы сидим, хоть никто из нас не Евгения Уралова и Юрий Визбор.

Как и я — не Шпаликов. А он — не мой дед.

Но когда мне тяжело и кажется, что абсолютно все вокруг зря, а я ничего не стою, мне помогают мысли о семье.

Наверное, все, что я делаю, я делаю для близких.

Для тех, кто рядом и кого уже нет.

А с недавних пор и для того, кто вот-вот родится.

Шпаликов в этом смысле тоже уже давно — как член семьи.

Ему то и дело двадцать лет, когда мы с ним примерно познакомились. И навечно 37. И вот уже — 88.

Пишу и думаю, как здорово будет все это — вообще что угодно — обсудить со своим сыном, когда ему будет 20, а мне 57. Когда ему будет 37, а мне — в два раза больше. И в его 50, когда мне будет, как деду сейчас.

В Харькове или Москве, в Нью-Йорке или Риме — главное живыми.

В продолжение разговора о нулевых.

Считаю «Самый лучший фильм» самой недооцененной жемчужиной русского кино.

А Гарика Харламова — русским Джимом Керри.

(А также Беном Стиллером, Адамом Сэндлером и Сэтом Рогеном вместе взятыми.)

Не знаю насчет Аллы Борисовны. Сложно сказать что-то осмысленное, когда, с одной стороны — придыхание как у Зарубина перед Путиным, а с другой — вся речь отвечающей построена так, чтобы каждому можно было услышать то, что он бы хотел услышать.

Видны годы и десятилетия опыта общения с самой разной публикой. И все они ей, как дети малые: от Димы Медведева и Сережи Кириенко до каких-то залетных, с пляжа, которые ей хамовато кричат вслед «спой че-нибудь на русском».

Еще смешно было, когда она натурально ребенку, который «подписан на ее инстаграм», машинально ответила «ну я на твой тоже подпишусь» — и дальше пошла, не останавливаясь, пока тот в себя не успел придти.

Одним словом — артистка.

Лично я все три с половиной часа завидовал тому, какая у народных любимцев офигенная вилла.

Ну а нового чего о женщине, которая поет, узнать удалось едва ли.

Разве что не избавиться никак от этого общего на всех — от Пугачевой в вилле на рижском взморье до любой женщины из буфета в роддоме или, допустим, за рулем такси — ощущения какой-то невыразимой надломленности и тоски.

Про которую не говорят, зашучивают, переводят тему. Считают ниже своего достоинства. Хотя ровно в достоинстве все и дело.

Как Кира Муратова десять лет назад говорила мне, уплетающему за обе щеки ее сырники в этой зазеркальной квартире в Одессе: «Вы хотите меня, как консервную банку вскрыть? Не советую. Порежетесь».

Тоска эта есть только у советских женщин.

Однако и свобода говорить и делать определенные вещи есть тоже только у них.

Беру назад свои слова про рижскую виллу Аллы Борисовны.

Вот как выглядит настоящий дом мечты.

После поста про домик Линча от меня отписалась одна дама в красном берете и одна с кошечкой на голове.

Непонятно, что они вообще от меня ждали.

(Как и вы все.)

Что до меня, то я ожидаю сегодня отличный день.

На улице тепло и ясно!

До встречи в Черном Вигваме!

Мы приближали этот праздник, как могли.