Я не могу вдаваться в подробности, так как у меня лимит на символы, но время шло, а у кошек дела не улучшались. Великое землетрясение Канто и Вторая мировая были катастрофой для кошек. Отвращение к ним усилилось во время нехватки еды в войну, и проводилась организованная охота на пушистых для сбора меха на военные нужды. Поскольку нехватка еды продолжалась в послевоенный период, люди еще и начали их есть.

Немного позже японская экономика резко взлетела в небеса, и можно подумать, что жизнь кошек наконец улучшилась, но это снова не так. Раньше кошки в основном жили не в доме, и между домашними кошками и одомашненными кошками существовала большая разница (у многих кошек было несколько владельцев, некоторые из которых даже использовали кошек в качестве посланников для обмена письмами). Однако только в период экономического роста разделение между домашними и бездомными кошками стало совершенно очевидным.

На картинке: обложка второго тома романа Нацумэ Сосэки «Ваш покорный слуга кот»(иллюстрация Гойо Хасигути).

Как проходит завершение открытия Токийской олимпиады
надо было в глаз ему стрелять

Ясима Гакутей (1786 - 1868)
«Придворная дама и тигр», 1820
Укиё-э, бумага, чернила, ксилография

Ясима высоко ценится как один из лучших мастеров укиё-э своего времени, но при жизни он был более известен как поэт и писатель – свои стихи он зачастую помещал на своих же картинах, а позже даже перевел на японский один из четырёх Великих китайских романов, «Си-ю-й» (Путешествие на Запад, эпоха династии Мин) и проиллюстрировал его.

По воспоминаниям Акико Такакура, одной из немногих выживших, находившихся в момент взрыва на расстоянии 300 метров от эпицентра:
"Три цвета характеризуют для меня день, когда атомная бомба была сброшена на Хиросиму: чёрный, красный и коричневый. Чёрный, потому что взрыв отрезал солнечный свет и погрузил мир в темноту. Красный был цветом крови, текущей из израненных и переломанных людей. Он также был цветом пожаров, сжёгших всё в городе. Коричневый был цветом сожжённой, отваливающейся от тела кожи, подвергшейся действию светового излучения от взрыва".

"Он увидел тысячи подробностей этого утра: плещущую и дышащую океанскую воду, и бесконечное, вьющееся розовато-белое драное кружево прибойной пены, и зелень рисовых посевов в алмазной чешуе поливных вод, и быстро плывущий на запад город - от него веяло той острой прелестью, которой полны, особенно в утренний час, чужеземные города. Глаз быстро ловил чуждый, необычайный вид домов и улиц, паутину дорог, яркие цветные пятна крыш, а сердце подсказывало, что и в этом чужом городе в ранний час сонно улыбаются красивые девочки, матери смотрят из окон на бегущих в школу школьников, старики радуются еще одному утру, богатому теплом, светом, голубизной неба... Вот в этот-то миг кусок урана закончил свое падение и часть его перестала быть веществом. Бомба взорвалась на заданной высоте в две тысячи футов. Вспыхнул свет, свет смерти, давящий, жгущий...

Из воронки, выжженной в том месте земли, над которым сверкнул эпицентр взрыва, где родилась неведомая планете температура в семьдесят миллионов градусов, поднимаются клубы обращенных в раскаленный атомный пар железа, алюминия, гранита, стекла, цветов, листьев, обращенных в атомный пар человеческих глаз, смоляных девичьих кос, сердец, крови, костей - и заполняют огромный куб пространства."

Василий Гроссман, "Авель"

Perfect blue, 1997
dir. Satoshi Kon

“Самое потрясающее открытие относительно мотивов Мисимы прозвучало в интервью со старым членом садо-мазо-клуба (где автор ещё и отклоняет предложение помочиться на другого члена). Так вот, Мисима подцепил 20-летнего студента в гей-баре, и их секс принял форму, скорее, ролевой игры – Мисиме нравилось разыгрывать сэппуку, причём со всей атрибутикой: предсмертным стихом, мечом, которым предстояло взмахнуть любовнику, и красной тряпкой в роли «кишок». Юнец восхищенно глядел на то, как, по его словам, «у Мисимы мгновенно вставал. Когда доходило до смерти, он кончал, даже не касаясь себя руками, я никогда такого не видел».

Казалось, Мисима был совершенно незаинтересован в любовнике: «я думаю, я был просто свидетелем того, что он хотел делать на публику». Через три свидания с вот такими игрищами (и отсутствием секса) мальчика ещё и бросили.“