Через несколько дней после возвращения домой с миссии в Венгрии десантник Йоэль Палги отправился в клуб ветеранов в Тель-Авиве. Это был июнь 1945 года. Все приняли его тепло и с восхищением, писал он позже. Все хотели услышать, что там произошло. Но никого не интересовали рассказы о еврейском ворчании. Они хотели услышать другую историю, о тех немногих, кто сражался как львы. “Куда бы я ни повернулся, — писал Палги, — мне задавали вопрос: почему евреи не восстали? Почему они пошли как ягнята на заклание? Внезапно я понял, что нам стыдно за тех, кого пытали, расстреливали, сжигали. Существует своего рода общее согласие, что погибшие в Холокосте были никчемными людьми. Подсознательно мы приняли нацистскую точку зрения, что евреи были недочеловеками… История играет с нами злую шутку: разве мы сами не судили шесть миллионов?”

Самое грубое выражение этого имелось на ишувском сленге. В какой-то момент слово sabon, “мыло”, стало использоваться для обозначения выживших в Холокосте. Существуют некоторые разногласия относительно того, когда оно впервые появилось, но нельзя отрицать, что оно было широко распространено. Оно отражало общее убеждение, что нацисты использовали тела убитых евреев для производства мыла, — обвинение, которое постоянно повторялось и стало общепринятой истиной, также нашедшей своё место в речах Кнессета, учебниках и израильской литературе (“На полке в магазине, завёрнутая в жёлтую бумагу с нарисованными на ней оливковыми деревьями, лежит семья Рабинович”, — писал Йорам Канюк в книге “Человек, сын собаки”). Кажется маловероятным, что что-либо могло бы лучше выразить презрение, которое коренные израильтяне испытывали к выжившим.