Forwarded from Пишу прозу
Читаю "Чагин" Е.Г. Водолазкина. Где-то 56% по счётчику в читалке. Не удержался - выплеснулось - вдруг не дочитаю
Не собирался его читать.
Честно говоря, я не собирался вообще читать Водолазкина. Я же читал уже Брисбен.
- Не самое великое?
- Ну так что ж - какое попалось в тот момент.
О писателе представление составил. О языке, о подходцах. Письменно отчитался.
- Он написал ещё и другие книги?
- Ну здорово, рад за него! Читать-то их все зачем?
На дворе же эпоха писателей. Пока читаешь, сам не напишешь, возможно, чего-то очень важного. Важность - она конечно только для себя велика. Ну а что мне до остальных?
Да, не собирался, но так получилось, что эта книга постоянно где-то попадалась на глаза. Кто-то из знакомых вдобавок хорошо отозвался. Где-то в обзоре прочитал. Это, видимо закон популярности. Несколько касаний (для тормозов типа меня десяток, не меньше) и я уже скачал и листаю в телефоне.
Первая мысль после пары абзацев на кладбище: а хорошо! Вторая: а это намного лучше "Брисбена".
- Так уж намного? Может "Брисбен" совсем говно?
- Да не, ну я же его читал - точно не совсем. Просто этот лучше - так бывает.
Вот вечно я не могу просто наслаждаться. Стоп, а ведь действительно я, черт побери, наслаждаюсь!
Это всё - надеюсь понятно - про сам текст. Для меня это важно. Не про посылку, философию, главную идею. Это позже оценим и взвесим. Пока главное - чтобы текст отторжения не вызывал - само полотно то есть, "матерьяльчик", fabric, ну повествовательная ткань.
Но я всё-таки уже пытаюсь и суть уловить.
Что это? История человека с необыкновенным даром? Который по абстрактным ожиданиям должен сиять и звездить, а он больше напоминает Акакия Акакиевича? Я пока такой контекст считываю. Возможно нечто проявится дополнительно?
Рассказчик - такой же архивист, как и исследуемый им Чагин. Только без каких-либо выдающихся дарований, насколько можно судить процентах на двадцати прочитанного. Такой же Акакий Акакиевич, одним словом, только без шинели.
Однако, повествователь в романе меняется. Теперь это Николай Иванович из трудовой династии печников, служащий в той самой библиотеке, тесно связанной со спецслужбами, ударившийся при этом в начале романа о ступеньку и, по приметам, повредившийся головой.
Прочие детали опускаю - и так достаточно.
Со сменой рассказчика в книге начинается сущий бред. Чей он персонально - нового рассказчика или самого автора - судить не берусь, но по опыту: оба замешаны.
Скажу только, что от подобного чтения реально дурно становится. Где ты, моё наслаждение? Ау!
Например, в том месте, где оба Николая на серьезных щах обсуждают с Чагиным его предстоящую разведывательную работу за рубежом. Вот это вот "преследование на разных типах кровли" - это должно восприниматься, как сатира, может быть?
Ну уж нет, если вам кто-то назовет это сатирой - не верьте - полнейшая нелепица и абсурд! Ну ладно гротеск, но я на него не подписывался. Где тут кнопка "отписаться"?
- Чувство юмора?
- Не, не слышал.
Скорее похоже на не осмысленный речитатив тихопомешанного, которого впрочем содержат в приличных условиях, чтобы он мог заниматься подобным творчеством. Гонорары платят, премии литературные - типа того.
Я и правда не готов считать это состоятельным художественным текстом. Никаким, ещё более и самым ненадежным, рассказчиком этого не извинить. Почитаю ещё какое-то время - может наладится.
Теперь мне уже чудится, что я брожу среди всех этих прекраснодушных дам и господ, написавших лестные и восторженные отзывы о романе "Чагин", брожу среди них высоченных в белых фраках и полупальто. Дёргаю их за лацканы или за фалды - куда дотянусь, и хнычу, как маленький:
- Дя-а-дь, Тё-о-ть, ну вы чё?! Неужели вы не видите, что это полный бре-е-е-д!? Форменный! Да и содержательный тож. Ну это точно ведь записки сумасшедшего!
С удовольствием и не менее горячо извинюсь за эти видения, как только обнаружу при последующем прочтении недюжинный художественный замысел, окупающий мои читательские мытарства.
Только бы не впустую, только бы не!
Полностью можно прочитать на ЛитРес
Не собирался его читать.
Честно говоря, я не собирался вообще читать Водолазкина. Я же читал уже Брисбен.
- Не самое великое?
- Ну так что ж - какое попалось в тот момент.
О писателе представление составил. О языке, о подходцах. Письменно отчитался.
- Он написал ещё и другие книги?
- Ну здорово, рад за него! Читать-то их все зачем?
На дворе же эпоха писателей. Пока читаешь, сам не напишешь, возможно, чего-то очень важного. Важность - она конечно только для себя велика. Ну а что мне до остальных?
Да, не собирался, но так получилось, что эта книга постоянно где-то попадалась на глаза. Кто-то из знакомых вдобавок хорошо отозвался. Где-то в обзоре прочитал. Это, видимо закон популярности. Несколько касаний (для тормозов типа меня десяток, не меньше) и я уже скачал и листаю в телефоне.
Первая мысль после пары абзацев на кладбище: а хорошо! Вторая: а это намного лучше "Брисбена".
- Так уж намного? Может "Брисбен" совсем говно?
- Да не, ну я же его читал - точно не совсем. Просто этот лучше - так бывает.
Вот вечно я не могу просто наслаждаться. Стоп, а ведь действительно я, черт побери, наслаждаюсь!
Это всё - надеюсь понятно - про сам текст. Для меня это важно. Не про посылку, философию, главную идею. Это позже оценим и взвесим. Пока главное - чтобы текст отторжения не вызывал - само полотно то есть, "матерьяльчик", fabric, ну повествовательная ткань.
Но я всё-таки уже пытаюсь и суть уловить.
Что это? История человека с необыкновенным даром? Который по абстрактным ожиданиям должен сиять и звездить, а он больше напоминает Акакия Акакиевича? Я пока такой контекст считываю. Возможно нечто проявится дополнительно?
Рассказчик - такой же архивист, как и исследуемый им Чагин. Только без каких-либо выдающихся дарований, насколько можно судить процентах на двадцати прочитанного. Такой же Акакий Акакиевич, одним словом, только без шинели.
Однако, повествователь в романе меняется. Теперь это Николай Иванович из трудовой династии печников, служащий в той самой библиотеке, тесно связанной со спецслужбами, ударившийся при этом в начале романа о ступеньку и, по приметам, повредившийся головой.
Прочие детали опускаю - и так достаточно.
Со сменой рассказчика в книге начинается сущий бред. Чей он персонально - нового рассказчика или самого автора - судить не берусь, но по опыту: оба замешаны.
Скажу только, что от подобного чтения реально дурно становится. Где ты, моё наслаждение? Ау!
Например, в том месте, где оба Николая на серьезных щах обсуждают с Чагиным его предстоящую разведывательную работу за рубежом. Вот это вот "преследование на разных типах кровли" - это должно восприниматься, как сатира, может быть?
Ну уж нет, если вам кто-то назовет это сатирой - не верьте - полнейшая нелепица и абсурд! Ну ладно гротеск, но я на него не подписывался. Где тут кнопка "отписаться"?
- Чувство юмора?
- Не, не слышал.
Скорее похоже на не осмысленный речитатив тихопомешанного, которого впрочем содержат в приличных условиях, чтобы он мог заниматься подобным творчеством. Гонорары платят, премии литературные - типа того.
Я и правда не готов считать это состоятельным художественным текстом. Никаким, ещё более и самым ненадежным, рассказчиком этого не извинить. Почитаю ещё какое-то время - может наладится.
Теперь мне уже чудится, что я брожу среди всех этих прекраснодушных дам и господ, написавших лестные и восторженные отзывы о романе "Чагин", брожу среди них высоченных в белых фраках и полупальто. Дёргаю их за лацканы или за фалды - куда дотянусь, и хнычу, как маленький:
- Дя-а-дь, Тё-о-ть, ну вы чё?! Неужели вы не видите, что это полный бре-е-е-д!? Форменный! Да и содержательный тож. Ну это точно ведь записки сумасшедшего!
С удовольствием и не менее горячо извинюсь за эти видения, как только обнаружу при последующем прочтении недюжинный художественный замысел, окупающий мои читательские мытарства.
Только бы не впустую, только бы не!
Полностью можно прочитать на ЛитРес
Этого автора я раньше не читал. Слышал, конечно. Наверное, впервые о Библиотекаре. Но мистика - точно не моё. Решил попробовать «Землю».
Первое же впечатление, если и не всегда самое верное, важное и во многом определяющее. Поэтому первые абзацы «Земли» буквально пробую на вкус. Тщательно пережёвываю.
Текст не врывается, не завоёвывает. Почему-то я ожидал некой агрессии - возможно, эпиграфы считались в таком ключе.
Детское игрушечное кладбище - интересная деталь. По всей фрагментарности детских воспоминаний кладбище это приводится с максимальными деталями и даже сценариями игры. Память, конечно, избирательна, тем более детская. А автор имеет право на свою правду - художественную, безусловно - другой нам и не надо. Так или иначе уже чувствуется режиссерское форматирование даже «нежных» детских реминисценций в будущий похоронный орднунг. Не люблю забегать вперёд (вру, на самом деле обожаю), но тут автор сам подталкивает овальными рамками ускользающей памяти.
По характеру истории первые 50-100 страниц развиваются как история взросления от первого же лица. Понятно, что её рассказывает уже взрослый человек, погружаясь в те или иные пласты воспоминаний. Однако, язык простой, то есть для мальчика также органичен вполне. Впрочем, детский сад быстро сменяется школой, точнее школами, поскольку семья часто перемещается. А вот уже и стройбат. Язык же за это время не претерпевает никаких изменений.
- А должен?
Я вдруг поймал себя - я жду, что голос повзрослеет вместе с героем. Почему - не могу объяснить. И у меня при этом стойкое ощущение, что голос не взрослеет ни фига. Даже на уровне службы в армии он мне всё ещё кажется таким же детским.
Что я могу уже сказать. Что автору безусловно удается создать некий «уютный мирок», окружающий героя не взирая на все его вроде бы безрадостные перипетии существования по мере того, как он перебирается из своего неустроенного детства во взрослую по всем приметам такую же без особых просветов жизнь. Он как-то ко всем невзгодам подстраивается и обживается, адаптируется - ну и мы вместе с ним. Абстрактно осознаем убогость, но симпатизируем и сопереживаем, а значит разделяем в какой-то степени уют этого мира. По крайней мере, пока сюжет развивается как история взросления, я-читатель вовлеченный, я-читатель благодарный, а автор - молодец.
Явно не новый, но примечательный тезис о том, что детство заканчивается в тот момент, когда человек впервые задумывается о собственной смертности и принимает её.
У героя - Владимира Кротышева, этот момент наступает в летнем лагере ночью на кладбище. Тезис явно заимствованный. Содержательно крайне интересный с точки зрения исследования, на сколько он справедлив. И ровно на столько же он спорный. Спорность его прямо в настоящем тексте - то есть в романе «Земля». Действительно с момента вылазки на кладбище, скажем, до того момента, когда герой приезжает в Загорск к брату, проходит точно больше десяти лет. Можно ли сказать, что на этом отрезке, герой демонстрирует какое-то иное, недетское поведение? Его в какой-то степени можно охарактеризовать как более взрослое? Не думаю, я, по крайней мере, таких индикаторов не заметил. За исключением, разве что, чисто гормональной тяги к противоположному полу.
При этом, весь ход истории мне вполне симпатичен. Полагаю, автору очень органично и живо удается передать этот период взросления героя. Другое дело, что особой динамики этого взросления не ощущается. Но здесь тоже всё жизненно.
А вот то, что тезис о синхронности принятия смертности с концом детства, на мой взгляд, повисает, не находя подтверждения, здесь явная недоработка.
Тема похоронного бизнеса даётся на мой взгляд избыточно детально. Иногда мне кажется, что за перечислением всех этих «ноликов», «льдинок», «постелей» и прочей терминологии вкупе с расценками ускользает некая стержневая суть.
Полностью впечатления можно прочитать на ЛитРес.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Всё-таки добрался. Очень уже захотелось прочесть чего-то гарантированного и не разочароваться ни в малой степени.
Произведение заявлено, как роман, и это странно, поскольку автор известна главным образом своими рассказами. Это в наше время редкость. А роман, судя по всему, в данном случае сборник.
И как сама Людмила Улицкая предваряет свою Сквозную линию, это самая правдивая книга о лжи. Видимо, ложь и есть та сквозная линия, которая вынесена в заголовок сборника, или романа.
Ну и с первых строк это забытое ощущение. Да, такое, будто домой вернулся. В тот дом, из которого ещё ребенком переехал вместе с родителями, котом и канарейкой. В дом, куда вернуться вряд ли возможно, да его и снесли уже, скорее всего.
Текст льется свободно и легко. Удовольствие в каждой капле. Простые и понятные складки человеческих отношений и судеб. Но где же обещанная ложь? В самой первой истории (Диана) всё начинается как курортная зарисовка. Встречи, разговоры, дети, Горбачев - примета времени, ещё не наступившая, а потому отрадная.
Всё-таки вернусь к тексту. Бывает так, что читаешь и не хочешь спешить - текст слишком хорош - поневоле жадничаешь и продвигаешься ровно с той скоростью, с которой позволяет самое внимательное чтение. Боже упаси что-то пропустить! Каждый фрагмент прекрасен.
Предельный случай для меня в этом отношении - Анна Каренина. Я до сих пор на первой главе. Кстати, в первой истории из Сквозной линии Анна Каренина тоже задействована.
Возможно, важен контраст. Перед Улицкой у меня были подряд Водолазкин и Елизаров. Ну а теперь я просто счастлив.
Не хочу сравнивать, но и спешить также не хочу.
Ну и вот ложь начинает потихоньку выползать. Я ещё не уверен, но уже, кажется, вижу - почти готов ухватить за краешек и потянуть.
Нет, ну какой же восхитительный кайф:
«Сексуальная революция уже шла к закату, и вторые браки оказывались крепче первых, а третьи – совсем похожи на настоящие…»
Поразительно, но ведь и задний план считывается на ура и послушно разворачивается живописными картинами.
Ещё буквально пару дней назад я сокрушался (что со мной не так?), читая Елизаровскую Землю и буквально продираясь через обильные и детальные описания задних планов, я их практически не мог увидеть живьём, не проявлялись они за всем этим описательным богатством.
Уже, было, начал грешить на собственную т.с. когнитивную дисфункцию. Так что, Сквозная линия, можно сказать, вернула мне девственную радость и трепет ощущений.
Здесь же всё ровно наоборот - и красочно, и ёмко, и без громоздких описаний, заслоняющих основной нарратив. Жадно вчитываясь, наслаждаюсь и плачу в финале первой истории. Ну, может, не плачу уж совсем, но глаза вытираю.
А вот и вторая - почему-то сравниваю ее с первой - всегда я почему-то сравниваю. Да, детскую ложь со взрослой. Детская - она всегда больнее, а здесь особенно. И вроде не досказал автор, но так написано... Короче, я опять глаза вытираю, и люто ненавижу героиню с её жаждой правды.
Третью я уже не сравниваю, я освободился. Я просто читаю и продолжаю наслаждаться этой струящейся прозой. Даже анекдотичная ситуация предстаёт вполне лирическим сюжетом. Всё-таки рассказ выгодно отличается от более крупной формы - в нем нет ничего лишнего. Каждое слово точное и на своем месте. Не у всякого рассказа, безусловно. Но у Людмилы Евгеньевны как раз такие. А Сквозная линия — это и есть сборник рассказов - у них общий герой и тема. А вот стилистика, пожалуй, отличается. И это тоже здорово!
Полностью мои впечатления от Сквозной линии Людмилы Улицкой можно прочитать на ЛитРес.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Давно хотел прочесть и автор был интересен. Всё-таки ровесник, значит по культурному коду можно ожидать некоторого пересечения - той же гремучей пропорции советского тихого, перестроечного игристого, какой-то сивухи девяностых - без вариантов, ну и последующих более поздних и разнообразных напитков - на вкус и кошелёк.
В общем, начинается всё как книжка о подростках и для подростков, рассказанная таким же подростком. То ли это действительно какое-то адски общее место, то ли мне кажется, а может просто как всегда придираюсь.
Текст у Идиатуллина похож на сыплющиеся буквы из неплотно закрытой коробки с игрой Scrabble (хотя в данном случае, скорее, из коробки советского Эрудита). Они сыплются неровно и неравномерно, ложатся также, иногда повернуты не той стороной, иногда горбятся. Читать это - удовольствие такое, достаточно своеобразное, но не противное. Можно, наверное, поздравить автора с собственным почерком - не поручусь, правда, что уникальным.
Наверное, для автора большую ценность, чем собственно история представляло воспроизвести бытовые подробности. Названия телепередач, фамилии ведущих, даже точное время начала - или мне померещилось? Заякориться всеми этими "Будильниками", Белянчиковыми, "Служу Советскому Союзу", похоже, будто выдернуть откуда-то изутри сладкую и ноющую вену ностальгии, чтобы извлечь из нее как из гитарной струны долгую высокую и чуть дребезжащую ноту.
Вроде бы знакомые названия, фамилии - но у меня не всколыхнуло, не срезонировало - видимо моя ностальгическая струна дребезжит на иной частоте несмотря на внешнюю синхронность.
Но распорядок дня расчерченный, разлинованный сеткой телепередач - точное попадание, вне всякого сомненья. Это забытое главенство телевизора (и радио, если честно) не только в части мнопольного пропагандиста, но универсального лайфтайм органайзера - сегодня выпирает и ощущается особенно выпукло, возможно, от того, что оно уже в прошлом, хоть и совсем недалёком.
Надо сознаться, что с этим текстом у меня произошел досадный факап. Подробно описал в длинной версии. Если коротко, то я в полной мере ощутил себя не самым внимательным читателем.
В итоге по прочтении уже всего произведения у меня раздвоение. Мне с одной стороны симпатичен авторский язык. Да, со всеми неровностями, шероховатостями, вкраплениями татарских словечек - словно горсть земли с какого-то челнинского пустыря. Я хорошо понимаю, что я сам так писать не хочу - мне даже пришлось привыкать и адаптироваться к этой манере письма. Но мне нравится, что кто-то может так писать, что в результате полотно выходит цельное, и это здорово, одним словом.
Вообще в романе, как мне показалось, интересно показаны ощущения человека, получающего удар ножом. Оговорюсь, что фактчеккингом я не занимался, но при условии, что всё соответствует действительности, написано очень весомо. Как минимум в двух эпизодах человек не видит момент удара, не понимает что именно произошло, при этом он фиксирует потерю сил и частичную дисфункцию той или иной конечности. Мысли его путаются, реальность искажается, читатель впивается глазами в текст! Это из разряда несомненных достоинств.
Мне также импонирует подробное воссоздание ушедшей эпохи, повседневности, быта. Забытого быта - ага! Хотя здесь я бы уже предпочел поубавить. Но это, как ни принижай, как ни убавляй, одна из главных составляющих романа. Насколько я помню высказывания самого автора о написании Города Брежнева, во многом ради воссоздания этой эпохи он и был написан.
Однако, с точки зрения сюжетных ходов мне нравится далеко не всё.
Полная версия впечатлений по традиции отдельным томиком на ЛитРес
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Всего в книге десять глав. Первая - самая короткая - несколько страниц, и она уже позади. В этот момент я испытал первое беспокойство. Как же автору удастся успеть высказаться на оставшихся-то главах? Но вместе с беспокойством где-то рядышком разместилась и тихая потаенная радость: «значит удалось, книга-то вышла».
В душе-то я за краткость - Чехова читал, ну и Ленина ("Лучше меньше да лучше") помню.
Такое у меня пока беспокойное предвкушение.
Да, и оно сразу же вознаграждается. Потому как в следующей главе меня буквально обволакивает описание последнего дня (а то и часа) жизни. Помирает бабка. Наверное, в той самой деревне. Не хочу быть циничным, но, похоже, буду.
Потому что умирает Наталья Сергеевна охренительно! В том смысле, что написано именно так. Мне здесь ничего не слишком - всего в самый раз. И принятия, и смирения, и воспоминаний, и других смертей ассоциативных - старика ли, ребенка ли. Участливо, но и не на слезу. В глазах, может, и влажно, но в уголках скорее горечь. Могут ли глаза чувствовать горечь, но не плакать? Ой как! И мороз ещё по коже как в жару газировки из холодильника саданул.
Помирает бабка - до калитки доползла, чтобы в доме не преставиться и не провонять. А на улице никого. Мальчик пробежал, да не подозвать – ни голоса, ни сил даже рукой махнуть.
Автор молодец или по настроению совпало? У меня все сомнения трактуются в пользу автора (как у присяжных).
Может и надо уже начать деревенскую прозу читать как следует, а не от случая к случаю. Читали же родители Абрамова, Распутина того же, да Белова с Астафьевым. Может и мне пора?
Начало второй главы просто шикарное. Вся деревня готовится к похоронам. Мне кажется, я начинаю постигать секрет авторского стиля и слога. Может, это и не секрет никакой. Простота и немногословие. Простые, а то и простоватые слова и их в самый аккурат - не через край. Потому каждое из них ценно, стараешься не упустить ни единого.
Ощущение плотного, насыщенного смыслами текста. Бытование смерти в этой главе меня очаровало, хоть я ещё её не дочитал. В части ритуалов и всего, связанного с уходом в мир иной, мне показалось, это сделано настолько нежно и аккуратно, что меня так и подмывает сравнить и сопоставить, но без названий и имён, конечно.
Да, можно смерти посвящать и целые романы, переливая натужную философию из пустого в порожнее, и оставить в итоге пустоту. А можно кратко и ёмко, в резонанс с некой более верхней идеей, высказаться, словно продолжить прощальное слово на поминках, и зазвучать дальше так, что уже не развидеть эту суть, но напротив везде ее усматривать и спрягать безотчётно.
Полная версия впечатлений традиционно отдельным томиком на ЛитРес.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Да две сразу. И они не совсем обычные. Строго говоря, это вообще не литература. Это скорее структурированная, где-то приукрашенная, но от того ещё более явная - человеческая боль. Обычно её сложно пощупать и тем более осознать, а здесь её, как некий биоматериал, сдали нам - читателям, на анализ.
Я в меру сил попытался - нет, не проанализировать - скорее, передать свои впечатления, чтобы вам решить для себя, стоит ли самим прикасаться к этой боли. И благодарю конечно мою дорогую @psiholog_ovchinnikova
Впечатления от книг:
Семён Калмыков. Бабочке хочется летать
Жан-Доминик Боби. Скафандр и бабочка
Но книги, при этом не простые. Хоть они и не художественные, написаны они людьми в такой жизненной ситуации, что одна мысль об этом сердце рвёт на части не хуже иного драматического конфликта. По этой же причине их здесь сразу две. Второй раз войти в ту же воду будет невыносимо.
Книги написаны парализованными людьми. Парализованными вследствие сильной травмы или внезапной болезни. Понятно, что всё от первого лица. Технические приспособления, которые сделали возможным такое писательство, заслуживают отдельного упоминания.
Не знаю, как я вообще смог – решиться это читать для меня было отдельным актом мужества. В какой-то момент я поверил рекомендации, что мне это действительно нужно и сказал себе, что смогу.
Итак, первая всё-таки нашего российского автора Семёна Калмыкова «Бабочке хочется летать». Повторюсь, книга не художественная. Автор одновременно является главным героем. У книги есть и подзаголовок: «Для чего страдания».
Для меня это невероятно трудное чтение. Каждая фраза отзывается почти физическим болезненным ощущением в той или иной части тела – о которой идёт речь. И я тут же себя всё время одергиваю: «не показывай на себе».
Но когда я дочитываю до описания трагического происшествия, которое и привело к травме, я понимаю, что вот где настоящая тяжесть. У меня буквально темнеет в глазах.
Произошедшее детально или даже скрупулёзно описывается. Может, у меня гиперчувствительность, но меня реально морозит в каждом предложении. А в каждом следующем слезы прорываются – не могу это отстраненно читать.
Вообще ценность такого опыта проживания, не побывав лично в подобной ситуации (тьфу три раза), сложно передать словами. При этом ее довольно просто рассчитать. Нужно всего лишь оценить объективно всё, что имеешь и умножить на целое положительное число, которое тебе подскажет безошибочное чувство где-то в середине грудной клетки. Как-то так.
А детали описания вполне могут оказаться инструкцией по применению. Не приведи господи, конечно, но это важно!
Как вы думаете, что может предпринять человек, парализованный ниже подбородка, набирающий текст специальным джойстиком для губ? Конечно, вы этого не знаете, но просто предположите.
Он решает построить дом. Много ли вы знаете людей, вполне здоровых и дееспособных, которые говорят или говорили себе примерно так:
«Дом? Ну может быть не сейчас, сейчас не самое хорошее время, надо денег подзаработать.»
Или так: «Да не, какой дом?! Где я и где стройка?!» (это мой личный вариант).
Вокруг меня таких людей большинство. Да я сам такой.
А человек, постоянно увеличивающий диаметр дренажной трубки для отвода мочи и из-за проблем с проходимостью, производящий в своем мочевом пузыре камни размером с речную гальку, строит себе дом и переезжает.
Полная версия традиционно отдельным томиком на ЛитРес
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Книга вторая в ту же копилочку:
Жан-Доминик Боби «Скафандр и бабочка»
Эта непохожа на первую ни стилем, ни, пожалуй, вообще ничем. Человек, её написавший, не имел ровно ни одной возможности не то, что писать, но в принципе двигать ни одной частью своего бедного тела.
За исключением левого глаза!
Этим глазом он подавал сигналы помощнику, набиравшему ту или иную букву на клавиатуре. На самом деле ассистентка записывала в блокнот, поскольку действие происходит в 1996 году, но это уже не так важно.
Если кто-то по прочтении этой книги будет всё ещё испытывать проблемы с усидчивостью, чтобы дописать начатый «шедевр», мне будет сложно доверять такому человеку.
Стиль – да, принципиально иной. Автор не фокусируется на своем недуге. Хотя как, силы небесные, можно на нем не фокусироваться?! И тем не менее, текст вполне можно считать литературным. Автор блуждает по своим мирам. Они при этом вполне реалистичны — это некая дополненная реальность к той, что он видит из окна лечебницы или с террасы той же больницы, куда вывозят его кресло.
Впрочем, для автора (и героя, конечно) даже вполне обычный прием пищи – когда еда в тарелках и поступает через рот – уже часть реальности той самой – дополненной. В его настоящем только зонд и питательный раствор. Ну а в его нарративе, зато есть и виноградные улитки, и яйца всмятку, и гевюрц-траминер.
Вся книга практически состоит помимо наблюдений изо дня сегодняшнего ограниченного и статичного состояния, иногда с дополненной реальностью фантазийного поэтического толка, ещё из ярких вспышек воспоминаний и рефлексий. По сути, всё это – и наблюдения, и фантазии, и воспоминания – вариации побега от чудовищной для осознания действительности. Сперва меня потрясает способность в подобном состоянии к творчеству, как таковому. Но сразу же следующая мысль меня обжигает и заставляет буквально содрогнуться: насколько же это должно быть невероятно тяжело и даже невозможно осознать, потому так ярко и художественно описанное автором собственное состояние лишь в малой степени содержит материальные характеристики физического состояния. Весь внутренний мир этого героя внезапно для него самого стал больше и шире и возобладал над бренной оболочкой, именуемой телом. Да, в его случае, бренность оболочки термин более чем точный.
И лишь в самом конце автор находит в себе силы, чтобы поведать нам о своем последнем дне «здорового человека». И я снова чувствую отголосок его боли.
Обе эти книги для меня всё-таки на грани предостережения. Причем предостережения даже не от собственных необдуманных поступков – в отличие от Семёна Калмыкова Жан-Доминик Боби вряд ли мог предотвратить свой инсульт. Это скорее предостережение того, что ценность каждой секунды обычной и привычной жизни может моментально возрасти многократно без малейшей возможности вернуться назад. И если первая книга максимально методично описывает, как же всё-таки с этой возросшей стоимостью справляться практически, деятельно и, наверное даже, вдохновенно, то вторая, как мне кажется, в силу своей образности и избегания невыносимой реальности, фокусируется именно на попытке передать в ощущениях эту самую многократно возросшую ценность простой человеческой жизни.
Полная версия традиционно отдельным томиком на ЛитРес
Жан-Доминик Боби «Скафандр и бабочка»
Эта непохожа на первую ни стилем, ни, пожалуй, вообще ничем. Человек, её написавший, не имел ровно ни одной возможности не то, что писать, но в принципе двигать ни одной частью своего бедного тела.
За исключением левого глаза!
Этим глазом он подавал сигналы помощнику, набиравшему ту или иную букву на клавиатуре. На самом деле ассистентка записывала в блокнот, поскольку действие происходит в 1996 году, но это уже не так важно.
Если кто-то по прочтении этой книги будет всё ещё испытывать проблемы с усидчивостью, чтобы дописать начатый «шедевр», мне будет сложно доверять такому человеку.
Стиль – да, принципиально иной. Автор не фокусируется на своем недуге. Хотя как, силы небесные, можно на нем не фокусироваться?! И тем не менее, текст вполне можно считать литературным. Автор блуждает по своим мирам. Они при этом вполне реалистичны — это некая дополненная реальность к той, что он видит из окна лечебницы или с террасы той же больницы, куда вывозят его кресло.
Впрочем, для автора (и героя, конечно) даже вполне обычный прием пищи – когда еда в тарелках и поступает через рот – уже часть реальности той самой – дополненной. В его настоящем только зонд и питательный раствор. Ну а в его нарративе, зато есть и виноградные улитки, и яйца всмятку, и гевюрц-траминер.
Вся книга практически состоит помимо наблюдений изо дня сегодняшнего ограниченного и статичного состояния, иногда с дополненной реальностью фантазийного поэтического толка, ещё из ярких вспышек воспоминаний и рефлексий. По сути, всё это – и наблюдения, и фантазии, и воспоминания – вариации побега от чудовищной для осознания действительности. Сперва меня потрясает способность в подобном состоянии к творчеству, как таковому. Но сразу же следующая мысль меня обжигает и заставляет буквально содрогнуться: насколько же это должно быть невероятно тяжело и даже невозможно осознать, потому так ярко и художественно описанное автором собственное состояние лишь в малой степени содержит материальные характеристики физического состояния. Весь внутренний мир этого героя внезапно для него самого стал больше и шире и возобладал над бренной оболочкой, именуемой телом. Да, в его случае, бренность оболочки термин более чем точный.
И лишь в самом конце автор находит в себе силы, чтобы поведать нам о своем последнем дне «здорового человека». И я снова чувствую отголосок его боли.
Обе эти книги для меня всё-таки на грани предостережения. Причем предостережения даже не от собственных необдуманных поступков – в отличие от Семёна Калмыкова Жан-Доминик Боби вряд ли мог предотвратить свой инсульт. Это скорее предостережение того, что ценность каждой секунды обычной и привычной жизни может моментально возрасти многократно без малейшей возможности вернуться назад. И если первая книга максимально методично описывает, как же всё-таки с этой возросшей стоимостью справляться практически, деятельно и, наверное даже, вдохновенно, то вторая, как мне кажется, в силу своей образности и избегания невыносимой реальности, фокусируется именно на попытке передать в ощущениях эту самую многократно возросшую ценность простой человеческой жизни.
Полная версия традиционно отдельным томиком на ЛитРес
Я прочитал книгу Дениса Драгунского "Подлинная жизнь Дениса Кораблёва", наверное, потому что должен был.
Должен - вообще-то странное слово по отношению к книге. Кому должен?
Я сразу понял, что должен. Не сразу понял кому. Выяснять сразу не стал. Теперь размотал.
Должен, как выяснилось, тому маленькому мальчику, который читал "Денискины рассказы" и которому до сих пор интересно продолжение, ну или хотя бы бэкстейдж этих рассказов.
Воспоминания прототипа, а именно Дениса Драгунского, от первого лица отлично укладываются в формулу этого ожидания.
Так что, учитывая огромную популярность "Денискиных рассказов" среди нескольких поколений, "Подлинная история..." имеет безупречное позиционирование.
Воспоминания получились любопытными, но не то, чтобы захватывающими. Наверное, такими и должны быть воспоминания человека, отец которого в детстве написал пусть всего одну (рассказов было около сотни и выходили они разными сборниками), но очень популярную книгу. Героем этих рассказов был мальчик Денис, а прототипом - собственный сын писателя, тоже Денис.
В воспоминаниях довольно много самокопаний на тему взаимоотношений прототипа и персонажа, сомнений в собственной реальности на фоне знаменитого персонажа.
Хотя, может, не так уж и много. При всей экзистенциальности этих проблем, наверное, даже мало. Они ведь во многом определи судьбу Дениса Драгунского - автора этих воспоминаний.
Насколько его жизненный путь соответствовал его ожиданиям, ожиданиям читателей Денискиных рассказов - из этих воспоминаний прямого ответа не последует.
Тут уже нужно будет дополнительные источники поднять )) Хотя определенные намёки и комплексы обозначаются и обнажаются.
Да, и атмосфера создания Денискиных рассказов оживает безусловно. Каким человеком был их автор Виктор Драгунский - тоже проступает.
Наверное, Денису стоило написать свои воспоминания уже давно. Я вообще считаю, что прототип имеет полное право хотя бы в формате фанфика на продолжение оригинальной серии. Ну а уж такой прототип, который ещё и правообладатель в силу наследования, тем более.
Полная версия впечатлений на ЛитРес.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Эта книга стала для меня открытием. Открытие, впрочем было сделано попутно - относительно её автора - Алексея Иванова. А ещё точнее, открытие его колоссальной популярности.
Действительно, если вы заглянете в Яндекс.Вордстат, вы сильно удивитесь. Хотя, быть может для вас это никакой не секрет. Но я реально челюсть уронил.
Вот и сейчас (21.09.2025 – 21.10.2025) по ключу: Алексей Иванов - более 88 тысяч запросов.
Я поэкспериментировал с разными современными писателями (русскоязычными) из числа номинантов и лауреатов литпремий последних лет. Ни один не дотягивал и до половины (Акунин и Донцова, понятно вне конкуренции))
Даже не знаю, как Алексей Викторович выдерживает бремя такой бешеной популярности.
Может зато себе позволить выпускать романы на 600+ страниц.
О плюсах.
При громадном объеме читается относительно легко. Действие динамичное - заскучать читателю автор не даёт.
Да, от этого текста не устаёшь - эргономика чтения, если подобный термин уместен, на хорошем комфортном уровне.
Драматургия
Довольно поверхностная, схематичная. Мотивации персонажей и драматургическая обоснованность тех или иных сюжетных ходов вызывает вопросы.
Неуместная, на мой взгляд, легковесность в изображении трагических сцен вызывает недоумение и вполне однозначно задаёт приключенческую жанровую принадлежность.
Характеры
Прорисованы, но тоже не слишком глубокие. Большевики карикатурные и при этом крайне кровожадные.
Главная боль и претензия к автору.
Он постоянно объясняет и трактует действия и намерения своих героев, да и вообще все пытается объяснить.
Герои, хоть и имеют самостоятельные реплики и даже действуют вроде бы сами, представляются марионетками, поскольку фоном неизменно звучит поясняющий голос автора.
Ожидания и факт
Я ожидал, конечно, большей глубины и драмы. На таком объеме есть, вроде, где развернуться. Но по факту получил приключенческий "жюльверн" для старшего школьного возраста.
Ожидал и ещё больше речфлота, как одного из действующих лиц романа. И речфлота здесь действительно изрядно. Много специфической терминологии, крупных планов паровых машин и отдельных узлов. Тут мои ожидания тоже недоосуществились, но это наверное даже и к лучшему ))
О секрете популярности Иванова
Не могу утверждать, но в качестве версии:
Комфортное чтение, не слишком обременённое глубиной, с авантюрно-приключенческой сюжетной основой.
Полную версию впечатлений по традиции выложил отдельным томиком на ЛитРес.
В сборник рецензий также включил.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Давно советовали "добрые" люди. Я не сразу уловил сарказм.
Обычно после прочтения подобных книг первая мысль: что со мной не так?
И ведь действительно. Премия Большая книга в 2020 году, масса восторженных отзывов на всех площадках.
Я, если позволите, без оглядки на уважаемое жюри Большой книги, на не менее уважаемую редакцию Елены Шубиной, выпустившую полторы тысячи экземпляров книги в свободную продажу - скажу как есть.
Роман Чертеж Ньютона по факту романом не является. Строго говоря, он не является вообще художественным произведением.
Формальные атрибуты в виде действующих лиц и сюжетного контура присутствуют, но скорее лишь поводом длинных рассуждений о науке, мистика, ну и конечно об Иерусалиме и Израиле.
Фактически это сборник эссе. Да, пожалуй всё-таки сборник. Не смог я проследить убедительной связи между перечисленными темами.
1. Путевые заметки авто путешествия героя по Соединённым Штатам в поисках пропавшей тещи, примкнувший к одной из тамошних многочисленных сект.
2. Похожие по структуре путевые заметки о поездке героя и исследовательской работе в памирской лаборатории. Здесь как раз темная материя и сопутствующая мистика.
3. Ну и основная часть. Подробное дополнение к большому путеводителю по Иерусалиму и Израилю. Формально герой занимается поисками жившего и пропавшего в Иерусалиме отца. На самом же деле длинно повествует о местах, так или иначе связанных с пропавшим, ну и об истории, географии, археологии Святой земли.
Эссе местами философские, местами религиозные, местами социо-культурные. Они, вне всякого сомнения, насыщены познавательной информацией, возможно даже энциклопедической.
Отдельные абзацы, справедливости ради, неплохо читаются - текст ритмически выстроен. Есть ощущения что над ними поработали. Наверное, их можно было бы назвать поэтичными.
В основной же массе язык тяжёлый, вязкий, сковывающий бесконечно длящимися сложносочинёнными конструкциями.
Текст при этом лишён ожидаемого от художественного произведения эмоционального проживания.
Сопереживать тут некому. Формальные действующие лица по факту здесь не живут и не действуют.
Концовка выглядит в этом контексте некоторой насмешкой над читателем. Герой за несколько абзацев - ну, буквально щёлкнув двумя перстами, создаёт объемную голограмму храма на Храмовой горе в натуральную величину.
Особенно порадовало "сконструировал с помощью купленных по интернету деталей" и ещё "Матрицы мне отлили и отожгли в Японии, в лаборатории, пользовавшейся моими услугами; я расплатился с ними эксклюзивным доступом к памирским данным."
Получается, на протяжении половины книги автор брал нас измором, тщательно живописуя едва ли не каждую трещинку в древних руинах. А теперь у него герой буквально наспех сооружает нечто немыслимое без оглядки на условности реалистичного с виду жанра.
Очевидно, божественным. способом, ну или мистическим. Хотя, если быть внимательным, судя по крайне сжатому описанию, ему кроме всего прочего потребовалось потуже зашнуровать ботинки и закрепить зеркальные конструкции в определенных местах.
Наспех - это, по-видимому, верное ощущение. Концовка, похоже, так и написана второпях.
Но даже при очевидных недочётах она несомненно оживила унылое повествование. Слегка подпружинила напоследок активным действием, хоть и чудовищно скомканным.
Однако и с учётом более живой концовки текст остаётся крайне отстранённым обезличенным и эмоционально нейтральным.
Предположу, что при умелом обращени нейросеть написала бы не хуже.
Я здесь тоже в нейтральном ключе постарался высказаться.
Длинная версия впечатлений - эмоциональная, а может и резкая, но с уже отретушированными проклятиями - по традиции отдельным томиком на ЛитРес.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Когда я прочитал аннотацию, сперва решил, что померещилось. Неужели кто-то решился написать продолжение Зоны Затопления Романа Сенчина.
Не знаю, читала ли Ася Демишкевич Сенчина, но продолжение она тем не менее написала.
Книга, понятно, совсем другая и по тональности и по языку. Однако, поразительно, как она подхватывает и развивает тему насильственного отрыва человека от своих корней, могил предков, отчего дома. А также ярко и страшно показывает, что может стать с таким человеком и его семьёй, детьми. Здесь, безусловно, частная история - без каких-либо неуместных попыток обобщения. Однако, и она несёт пафос предостережения в первую очередь.
Книга написана очень простым языком. Я бы даже сказал - слишком простым. Однако, он крайне точен и аккуратен, что ли.
Задние планы прекрасно связаны с происходящим и являют очень цельную картину в независимости от того, описывается ли действительность или бредовая реальность не вполне психически здоровой героини.
Героиня после смерти нелюбимого ею отца возвращается в родной Дивногорск. Ей постепенно открываются страшные семейные тайны, и она проходит непростую череду осознаний в первую очередь в части собственных не слишком приятных диагнозов.
Роман безусловно справляется с поставленными творческими задачами. Рассказывает довольно крепкую и убедительную историю сестер, семьи. Выпукло рисует фигуру садиста-отца.
В целом в нем вроде бы все на месте. В то же время мне не хватило.
А не хватило мне эмоциональной амплитуды, видимо. Практически в каждой сцене, где есть хоть какое-то напряжение, ощущается, что его должно быть сильно больше и даже видео, где и как этого можно было бы достичь.
В итоге книга не обжигает, не леденит, не глушит по голове, а по всем приметам могла бы и, возможно, должна бы это делать. Будучи - по выражению С. Кинга - агентом нормы, наверное, да, должна.
Ещё из разряда недо-. Наличие психиатрического диагноза у героини, безусловно, под вопросом. Тем не менее, нечто близкое, типа пограничного расстройства, вне всякого сомнения, имеется. А повествование от ее лица выглядит относительно нормальным и трезвым. Вот здесь с одной стороны не совсем правдоподобно. А с другой стороны "ненадежный рассказчик" при всей растиражированности приема просто напрашивается, если не сказать обязателен. Хотя бы потому что "избыточная надёжность рассказчика" - как есть в романе - выглядит по меньшей мере странно.
Концовка тоже показалась недостаточно увесистой, без ярких акцентов и прочих катарсисов.
Хотя в целом, повторюсь, впечатление скорее позитивное.
Полная версия впечатлений традиционно отдельным томиком на ЛитРес.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM