...Дорога с вещами в город почему-то запомнилась ему больше, чем мгновения первой близости; как они, уже собравшись, пили чай по-походному, в верхней одежде, у приоткрытого окна на залив, с каким-то лежалым печеньем, которое и в город было тащить глупо, и выбросить неловко — советские еще дети, да еще и ленинградские, даже он за все свои американские годы не научился выкидывать еду бестрепетно; затем пришло оповещение от сервиса что машина в пяти минутах, и Алька спохватилась, что надо запирать дом; они вынесли вещи, она перекрыла газ, вырубила электричество, заперла двери и отправила понятливого бобика столоваться теперь к соседям, он сполоснул чашки и раскрошил остатки печенья на внешний подоконник — для птиц, после чего они ждали машину уже в палисаднике, еще минут двадцать против пяти обещанных: водила заплутал в поселке, где половина улиц были каналами.
И он положил в багажник спортивную сумку с ее шмотками, а рюкзачок она взяла в салон, он успел проявить галантность и открыть перед нею дверь, которую она принялась было сама; а он не мог этого допустить, ему хотелось отвешивать ей чуть не придворные поклоны, после всей проявленной прямоты чувств на него будто снизошло стеснение первой влюбленности, чему он не мог не удивиться. Затем обошел автомобиль и сел рядом с нею, водитель медленно тронулся по разбитой дороге, слева проплыла Никольская домовая церковь, когда-то также общинный дом лоцманов: около крепкого деревянного здания, напоминающего купеческий особнячок, чернели пышные елки, их ветки были словно пушистые баки солидных этих лоцманов с последней дореволюционной фотографии. После вчерашнего буйства осенних красок поселок тонул в мягком приморском тумане, который сглаживал все вокруг, но зеленая еще по теплой осени трава в рассеянном свете казалась невероятно сочного, какого-то ирландского оттенка, и золотые шары на клумбе в церковном садике тоже испускали почти осязаемое сияние. А на обрезанной ветке старой кряжистой сосны неподвижно сидела ворона, и ее силуэт расплывался, словно на акварели по мокрому листу.
Оставив позади мост через речку Лебяжью, строительный магазин и бывший штаб партизанских отрядов Ораниенбаумского плацдарма, машина помчалась на восток по недавно подновленному шоссе. Мелькнул указатель с распахнутой птицей на вершине: станция Чайка; о чем ты думаешь — глупо спросил он Алевтину, которая замерла у него подмышкой, для чего ей пришлось сползти по дивану, чуть не до носа задрав худые колени, и теперь листала ленту соцсети в телефоне, - я написала пост о том, что штаб партизанских отрядов Ораниенбаумского плацдарма, это, по нынешнему, будет штаб советских ДРГ... уже десять лайков! Ну, потому что они базировались в нашей Таменгонтской республике и ходили через линию фронта кошмарить фрицев. Я знаю, - усмехнулся он, и его в очередной раз укололо чувство — будто говорит с версией себя. Алька подняла лицо — он не видел, смотрел в окно, но ощутил, как загорелась щека; черт, я паспорт не взял — они подъезжали к пограничному посту. От нас не проверяют почти никогда, - успокоила его, только чтобы к нам... в Таменгонтскую республику.
Под взглядом пограничницы в сержантских погонах, что привычно просканировала взглядом водителя и пассажиров, ему безудержно захотелось целоваться. Он повернулся к Алевтине, и, приподняв ее лицо носом о нос, прикрыл своим ртом говорящие что-то губы. Алька вздрогнула, и, сложив колени, привалилась к нему бедром. Телефон в ее раскрытой ладони потух и дальше они ехали молча, очень близко и почти без движения — перематывался только пейзаж за окном, да навигатор что-то деловито советовал таксисту.
#novel
И он положил в багажник спортивную сумку с ее шмотками, а рюкзачок она взяла в салон, он успел проявить галантность и открыть перед нею дверь, которую она принялась было сама; а он не мог этого допустить, ему хотелось отвешивать ей чуть не придворные поклоны, после всей проявленной прямоты чувств на него будто снизошло стеснение первой влюбленности, чему он не мог не удивиться. Затем обошел автомобиль и сел рядом с нею, водитель медленно тронулся по разбитой дороге, слева проплыла Никольская домовая церковь, когда-то также общинный дом лоцманов: около крепкого деревянного здания, напоминающего купеческий особнячок, чернели пышные елки, их ветки были словно пушистые баки солидных этих лоцманов с последней дореволюционной фотографии. После вчерашнего буйства осенних красок поселок тонул в мягком приморском тумане, который сглаживал все вокруг, но зеленая еще по теплой осени трава в рассеянном свете казалась невероятно сочного, какого-то ирландского оттенка, и золотые шары на клумбе в церковном садике тоже испускали почти осязаемое сияние. А на обрезанной ветке старой кряжистой сосны неподвижно сидела ворона, и ее силуэт расплывался, словно на акварели по мокрому листу.
Оставив позади мост через речку Лебяжью, строительный магазин и бывший штаб партизанских отрядов Ораниенбаумского плацдарма, машина помчалась на восток по недавно подновленному шоссе. Мелькнул указатель с распахнутой птицей на вершине: станция Чайка; о чем ты думаешь — глупо спросил он Алевтину, которая замерла у него подмышкой, для чего ей пришлось сползти по дивану, чуть не до носа задрав худые колени, и теперь листала ленту соцсети в телефоне, - я написала пост о том, что штаб партизанских отрядов Ораниенбаумского плацдарма, это, по нынешнему, будет штаб советских ДРГ... уже десять лайков! Ну, потому что они базировались в нашей Таменгонтской республике и ходили через линию фронта кошмарить фрицев. Я знаю, - усмехнулся он, и его в очередной раз укололо чувство — будто говорит с версией себя. Алька подняла лицо — он не видел, смотрел в окно, но ощутил, как загорелась щека; черт, я паспорт не взял — они подъезжали к пограничному посту. От нас не проверяют почти никогда, - успокоила его, только чтобы к нам... в Таменгонтскую республику.
Под взглядом пограничницы в сержантских погонах, что привычно просканировала взглядом водителя и пассажиров, ему безудержно захотелось целоваться. Он повернулся к Алевтине, и, приподняв ее лицо носом о нос, прикрыл своим ртом говорящие что-то губы. Алька вздрогнула, и, сложив колени, привалилась к нему бедром. Телефон в ее раскрытой ладони потух и дальше они ехали молча, очень близко и почти без движения — перематывался только пейзаж за окном, да навигатор что-то деловито советовал таксисту.
#novel
***
Неумолимо приходит навык
Созерцая собственные руины
Испытывать не кошмар бездомного, не угар безумца
Но шпарить отповедь разжалованного хрониста.
В конце-концов, лучшая потеря уже случилась
Императору твоему не нужны ни стихи, ни проза
Может он даже вовсе скончался от передоза
Обожания, не сходя со сцены
Когда на него овациями свалились
С грохотом все ступени амфитеатра.
Паззл сложился, с ним вместе сложился город
Средь осколков стен и огня зажигать не стоит
Верх бессмыслицы – мучиться, был ли разгом заслужен
Среди варваров, что в обреченной мгле, подступая, кружат.
Неумолимо приходит навык
Созерцая собственные руины
Испытывать не кошмар бездомного, не угар безумца
Но шпарить отповедь разжалованного хрониста.
В конце-концов, лучшая потеря уже случилась
Императору твоему не нужны ни стихи, ни проза
Может он даже вовсе скончался от передоза
Обожания, не сходя со сцены
Когда на него овациями свалились
С грохотом все ступени амфитеатра.
Паззл сложился, с ним вместе сложился город
Средь осколков стен и огня зажигать не стоит
Верх бессмыслицы – мучиться, был ли разгом заслужен
Среди варваров, что в обреченной мгле, подступая, кружат.
