Дорогие подписчики, спешу сообщить Вам, что за последнее время наша сетка каналов значительно расширилась, поэтому настоятельно рекомендую переподписаться на неё!

Бельман

7 ноября – трагедия русского народа.

Выдающийся русский историк и педагог, стоявший у истоков создания петербургской исторической школы – С.Ф. Платонов о революции 1917 года:

Февральскую и Октябрьскую революции нужно рассматривать как крушение России с ее культурой и вообще великорусской
национальности.

Источник: Из выступления доктора истории, профессора С. Ф. Платонова на собрании университетского "Кружка молодых историков" в 1919 г. (Архив ФСБ РФ по С.-Петербургу и Ленинградской области. П-65245. Т. 5. Л. 18.).
С Сергеем Фёдоровичем нельзя не согласиться: октябрьская революция стала закономерным итогом политики Временного правительства, а советский проект, несмотря на адаптацию под историческую специфику, в сущности совершенно отличался от имперского. Великорусское ядро и культура стали лишь инструментами в руках власти, которыми она пользовалась для мобилизации общества, о чём пишут современные историки-русисты (см. Д.Бранденбергер, Р.Г. Суни, Т.Мартин, Ф.Хирш, Дж. Хоскинг, А.И. Вдовин). Цель большевиков была в создании новой исторической общности – сплава огромного количества этносов в единое целое. Заигрывание с национализмом – это скорее исключение из правила. Плоды революции 1917 году наше общество пожинает и по сей день. Причины этой революционной смуты не раз упоминались на моём канале.

Бельман

Присоединяясь к мнению нашего коллеги, добавим, что большевики заигрывали с нацменьшинствами в ущерб великорусскому ядру. То есть создавался образ России, как государства, стремящегося подчинить или уничтожить любую уникальную культуру других народов, которым просто не повезло встать на пути русского империализма и колониализма.

"Пауза Энгельса" или почему крах капитализма не неизбежен.

Продолжая тему британской промышленной революции. В предыдущем очерке мы затронули противоречивость новой институциональной теории. Теперь мне бы хотелось подвергнуть критике один из ключевых постулатов марксистской теории – абсолютное и относительное обнищание пролетариата. Впервые этот тезис был высказан Фридрихом Энгельсом в его книге "Положение рабочего класса в Англии", вышедшей в 1845 году. Энгельс, ссылаясь на эмпирические данные, утверждал, что крах капитализма неизбежен: антагонистические отношения между капиталистами и пролетариями рано или поздно приведут к социальному взрыву – революции. Выгодоприобретателем от промышленной революции оказалась буржуазия, которая постоянно извлекала из труда рабочих прибавочный продукт и обогащалась, тогда как эксплуатируемый класс пролетариата нищал, заработная плата стагнировала, а уровень жизни падал. Тезис Энгельса лёг в основу идей Карла Маркса: в I томе капитала он добавил главу "Всеобщий закон капиталистического накопления", который включал в себя в том числе абсолютное и относительное пролетариата. Тем не менее, что сейчас, что при жизни Маркса и Энгельса никакого социального взрыва не произошло, а уровень жизни английских рабочих постоянно повышался. Уже не раз мною упомянутый экономический историк Роберт Аллен попытался проанализировать эту проблему. Именно он ввёл в научный оборот термин "пауза Энгельса", характеризирующий период, когда в Британии 40 лет (!) стагнировали реальные зарплаты рабочих. Казалось бы, тезис Энгельса был подтверждён, но обратите внимание на график: в конце 1840-ых годов тренд смещается в сторону повышательному и зарплаты начинают рости вместе с экономикой (если быть точнее, синяя линия обозначает ВВП на рабочего). Так получилось, что динамика изменилась как раз в примерно то время, когда была опубликована вышеупомянутая книга. То есть ещё при жизни Маркса и Энгельса один из главных постулатов их теории был ложным. Чем же объясняется "пауза Энгельса" и почему антагонистические отношения между классами практически не имеют значение? Не стоит забывать, что первая половина XIX века ознаменовалась техническими инновациями, вследствие чего вырос спрос на капитал. Производители всё больше и больше вкладывались в новые технологии, что привело к повышению нормы прибыли и, как следствию, к неравенству. Аллен отмечает:

...реальная заработная плата и не могла расти с той же скоростью, как производительность труда. Это
невозможно: сперва капиталистам нужно повысить прибыль и накопить достаточно сбережений. После - инвестировать накопленные
сбережения в экономику, где новый капитал, в конечном итоге, будет эффективно использован для повышения производительности. И
только тогда зарплаты пойдут на взлет. Следовательно, ускоренное экономическое развитие не могло не привести к неравенству. А рост неравенства, меж тем, нес в себе семена самоуничтожения. Возросшая прибыль дала капиталистам достаточно накопленного капитала, к середине 19-го века – достаточно для инвестиций и для нового типа экономического роста. Сбалансированного роста доходов капитала и зарплат рабочих. Доходы рабочего класса наконец начали расти с теми же темпами, что и прибыль капиталистов [Allen, 2009: 13-14].

То есть причина "паузы Энгельса" кроется не в классовой борьбе, а в социально-экономических реалиях того периода. Тезис Маркса и Энгельса, к сожалению или к счастью, не выдерживает никакой критики. Экономическая история промышленной революции опровергает большинство построений о неизбежном крахе капитализма.

Источник: Robert C. Allen "Engels’ pause: Technical change, capital accumulation, and inequality in the british industrial revolution".

Бельман

Гипноз Мальтуса.

Историк К.Б. Назаренко в своём телеграм канале защищает коллективизацию, считая, что только с её помощью можно было интенсифицировать сельское хозяйство. Его аргументы строятся на том, что Российская империя в начале XX века находилась в "мальтузианской ловушке", а столыпинская аграрная провалилась и не могла решить решить накопившиеся проблемы. Начнём по порядку. Мальтузианская ловушка – типичная для доиндустриальных обществ периодически повторяющаяся ситуация, в результате которой рост населения в конечном счёте обгоняет рост производства пищевых продуктов, ограниченного плодородием почвы (земельными ресурсами). Академическая наука не отрицает существование мальтузианской ловушки применительно к периоду до промышленной революции¹. Тем не менее, в историографии не сложилось консенсуса по поводу того, была ли она в Российской империи в начале XX века. Неомальтузианский подход, представленный в работах С.А. Нефёдова, не находит поддержки со стороны других аворитетных историков. Так, Л.Е. Гринин отмечает, что

мальтузианская ловушка предполагает ситуацию, когда общество не может технологически разрешить проблему повышения
продуктивности сельского хозяйства так, чтобы она росла быстрее насе ления... Очевидно, что в России до 1917 г. ситуация была существенно иной. Имелся огромный экспорт продовольствия, рост производства и производительности в сельском хозяйстве не отставал и даже обгонял рост населения, а рост промышленности был еще
более быстрым².

В тот периода Российская империя уже находилась в условиях индустриальной модернизации, которая не обошла стороной и аграрный строй. То есть методология структурно-демографической теории не применима к индустриализирующимся странам. Что касается эффективности столыпинской реформы, то тут сформировался относительный консенсус как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Приведу в пример точку зрения одного из ведущих историков-аграрников, которого нельзя обвинить в причастности к оптимитической или пессимистической школы – И.А. Кузнецова. Основываясь на большом эмпирико-статистическом материале, он утверждает:

Реформа создавала рыночную институциональную среду для крестьянской экономики. Ее ни в коем случае нельзя назвать провальной, она была в своей основе адекватной происходившим процессам рыночной трансформации крестьянского хозяйства. Наметившиеся ранее прогрессивные процессы аграрного развития продолжались и усиливались в период реформы, и темпы роста производства, по крайней мере, главной продукции сельского хозяйства - хлебов - не падали, а рост урожайности ускорился³.

Стоит отметить, что ещё советские учёные-экономисты, такие как Л.Б. Кафенгауз и Л.Н. Литошенко – профессора Тимирязевской академии, подчёркивали её эффективность⁴. Мне бы хотелось заострить внимание не на результатах столыпинской аграрной реформы (эта проблема не раз поднималась на моём канале), а на специфике развития сельского хозяйства. Датский экономист Эстер Бозеруп создала модель интенсификации сельского хозяйства, в которой рост населения выступает, как ключевой фактор модернизации аграрного строя⁵. Когда вся доступная земля (T) освоена и дальнейшее расширение невозможно, демографическое давление заставляет общество переходить к более продуктивным технологиям (например, от P₁ к P₂). Каждый такой технологический сдвиг позволяет на той же площади получать больший объём совокупного продукта (Q₁, Q₂...). Данная модель описывает процессы, происходившие в развитых капиталистических экономиках (например, в Европе, Индии, Японии, США) в XX веке. Подобной модели сельскохозяйственного роста следовала и Российская империя, в которой, вопреки последователям марксистско-ленинской теории, был не феодализм, а капитализм. Неомальтузианство и структурно-демографическая теория сужают наш взгляд на социально-экономическое развитие позднеимперской России. Мальтус словно гипнотизирует историков, пытающихся хоть как-то оправдать сталинизм и коллективизцию – неэффективную модель экстенсивного роста, приведшую к трагедии российской деревни и неоправданным человеческим жертвам.

Бельман