Репин переписал старую картину в 1924 году, узнав о возможности продажи её чешскому коллекционеру

Очень благодарен за твое письмо, мой друг; а что это за болезнь, от которой ты так скоро оправился? Я уже писал тебе, что в Петербурге холера и как она здесь новая гостья, то гораздо более в чести, нежели у вас, равнодушных москвичей. На днях на Сенной был бунт в пользу ее: собралось православного народу тысяч шесть, отперли больницы, кой-кого (сказывают) убили; Государь сам явился на месте бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек, дай Бог, чтоб и без кнута. Тяжелые времена, Павел Воинович! Тело Цесаревича везут; также и Дибичево. Паскевич приехал в армию 13-го. О военных движениях не имеем еще никакого известия. Вот тебе общественные новости; теперь поговорим о своем горе. Напиши ко мне, к какому времени явится мне в Москву за деньгами, да у вас ли Догановский? если у вас, так постарайся с ним поговорить, т.е. поторговаться, да и кончи дело, не дожидаясь меня — а я, несмотря на холеру, непременно буду в Москве на тебя посмотреть, моя радость. От Вяземского получил я письмо. Свою тысячу оставляет он у меня до предбудущего. Тысячу Горчаковскую на днях перешлю тебе. Холера прижала нас, и в Царском Селе оказалась дороговизна. Я здесь без экипажа и без пирожного, а деньги всё-таки уходят. Вообрази, что со дня нашего отъезда я выпил одну только бутылку шампанского, и ту не вдруг. Разрешил ли ты с горы? Кланяюсь Ольге Андреевне. Фуляров ей не присылаю, ибо с Петербургом, как уже сказано было, всякое сообщение прервано. По той же причине не получишь ты скоро и моего образа. Брюллов в Петербурге и женат, следственно, в Италию так скоро не подымется. Кланяюсь Шнейдеру; никого здесь не вижу и не у кого осведомиться о его представлении. Кланяюсь и Андрею Петровичу. Пришли мне его романс, исправленный во втором издании. Еще кланяюсь Ольге Андреевне, Татьяне Демьяновне, Матрене Сергеевне и всей компании. Прости, моя прелесть. Жена тебе очень кланяется. Шитье ее для тебя остановилось за неимением черного шелка. Всё холера виновата.

26 июня

Образ бюрократии в восприятии радикальных либералов в целом имел законченный и статический характер и предназначался как для внутреннего, так и для внешнего «использования»; оценки, как правило, не содержали сколько-нибудь развернутой аргументации и, как изначально предполагалось, в силу некоей‌ традиционной‌ «очевидности» должны были приниматься на веру. Понятие «бюрократия» для конституционного демократа (как и для любого представителя освободительного движения с его представлением о враждующих в стране политических лагерях) включало в себя не только государственный‌ чиновничий‌ аппарат, но и весь властный‌ механизм империи: поэтому Верховная власть также включалась в состав бюрократии; монарх рассматривался как главный‌ бюрократ, самодержавие — как «бюродержавие» (это распространенное в социалистических кругах словцо здесь также вполне уместно). При этом бюрократия принципиально отделялась от остальной‌ страны, от общественности и народа, и определялась как их антипод[1].

Оценки бюрократии либералами можно условно разделить на формальные (связанные с характеристикой‌ ее общего положения в социально-политической системе и деловых качеств) и этически окрашенные (характеризующие политическую позицию и курс бюрократии). Русская бюрократия считалась главной‌ силой‌ страны, поскольку в ее руках находились мощнейшие материальные и организационные ресурсы. П.Н. Милюков признавал, что за бюрократией «стоит весь громадный, хотя и неуклюжий, но все же налаженный на работу чиновничий механизм с его традицией и рутиной». Либералы (авторитетные «Русские ведомости», главным редактором которых был член ЦК А.А. Кизеветтер) отмечали как сильную черту бюрократии «то единственное, чем она гордилась и в чем старалась найти искупление своим грехам, — внешнии‌ порядок и формальную работоспособность»[2].

Представление о силе бюрократии и порой вынужденное осознание собственной слабости вело к тому, что бюрократия обвинялась во всех негативных аспектах русской жизни. Ординарным стилем поведения чиновничества были, как считалось, бессмыслица и мертвенность, переходящие нередко в откровенное безобразие[3].

Часто отмечалась стратегическая бесперспективность бюрократии. Общим местом кадетской критики правительства было утверждение о том, что власть ведет страну «к катастрофе». Бюрократический курс в восприятии либералов не мог измениться к лучшему. Изменения могли означать лишь ухудшение политического положения. Восприятие бюрократии определяло и соответствующее поведение оппозиции при взаимодействии с ней. Возможности и границы соглашения с бюрократией радикальными либералами никогда заранее не определялись, что нередко порождало (у стороннего наблюдателя или незадачливого историка) иллюзию их сговорчивости. На самом деле эта неопределенность была лишь неизбежным следствием желания радикальных либералов сохранить преимущественно легальный характер собственной оппозиционности, не замкнувшись в «непримиримом» подполье. Общественная деятельность рассматривалась как способ политической конкуренции с бюрократией. В период Первой мировой войны победа над внешним врагом, достигнутая при помощи общественных усилий, должна была принести и долгожданную победу над врагом внутренним. Однако очень скоро традиционный враг — бюрократия — был воспринят в качестве важнейшего, а сконструированный образ бюрократа безболезненно трансформировался в средство пропагандистской борьбы[4].

Владимир Николаевич, несвоевременное рассмотрение бюджета Государственной думою ставит меня лично в весьма неудобное положение в смысле почти полной невозможности оказывать людям денежную помощь. В нынешнем 1913 году это положение стало совсем критическим. В редких случаях приходится выдавать крупные суммы, чтобы выручать людей из беды. Между тем мои свободные остатки у Танеева и у бар. Будберга иссякают. Поэтому прошу вас прислать мне в субботу триста тысяч рублей из фонда на предусмотренные сметами надобности, показав их поступившими на известное мне употребление. Уважающий вас Николай.

На рубеже 1916-1917 гг. ряд попыток повлиять на политику власти наряду с участником убийства Распутина Великим князем Дмитрием Павловичем предприняли и другие представители царствующего дома. 4 февраля 1917 г. с письмом к Императору обратился Великий князь Александр Михайлович, имевший с Николаем II тесные дружеские отношения. Письмо было следствием их разговора, состоявшегося 22 декабря. Великий князь считал переживаемое время «самым опасным моментом в истории России», а попытки опоры на правых – «крайне опасными и провоцирующими дальнейший рост недовольства в стране, которая сама по себе революционной не была. «Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу», – заключал автор письма. Александр Михайлович отрицал принцип ответственного министерства, но предлагал сформировать правительство из либералов, «пользующихся доверием страны» (не исключая и членов Думы), объединенное фигурой премьера и программой. Программа должна была получить одобрение Монарха и представлена на рассмотрение палатам. Великий князь скептически относился к желанию Протопопова опереться на крупный капитал, указывая, что он «находится в руках иностранцев и евреев».

12 февраля Великий князь Кирилл Владимирович также передал Николаю II проект тронной речи, которую планировалось произнести 19 февраля – в годовщину крестьянской реформы. Предполагалось усилить попечение о семьях погибших и раненых воинов, ввести подобно Британии, Франции и Германии всеобщую трудовую повинность, твердые цены на продовольствие, государственную монополию на основные товары широкого потребления, металлы, уголь, нефть, хлопок, национализировать банки и железные дороги. Одновременно также провозглашалась политическая амнистия в отношении всех дел десятилетней давности (т.е., прежде всего, времен Первой русской революции) и отменялась уже фактически не существовавшая черта оседлости. Требование министерства доверия отвергалось в силу несоответствия Основным законам или расплывчатости и невозможности назначить лица, доверие к которым сохранялось бы неизменно и после этого назначения. Опровергались обвинения во всевластии «темных сил» и создавался Совет императорского дома, состоявший из назначенных лиц и имевший консультативные функции – с целью «посильного содействия» Императору в рассмотрении «государственных вопросов».

Реализация планов Маклакова и Великого князя Кирилла Владимировича не состоялась, доверять Великим князьям было крайне сложно, а Николай II и в особенности Императрица продолжали надеяться на Протопопова. Позднее в собственных мемуарах Маклаков доказывал и надеялся на Протопопова.