Далее следует сделать небольшое отступление. Как известно, одной из величайших проблем антропологии, этнографии и прочего подобного на протяжении прошлых веков, была склонность к обобщению, вызванная желанием рассуждать не о скучных частностях, а сразу делать крупные обобщения.

От этого печального принципа, впрочем, оные науки и поныне не до конца избавились, но ситуация явно улучшилась, осталось только преодолеть накопившиеся концепции, рождённые от него, и, увы, среди массовых представлений, особенно у нас в стране, доминирующие: в качестве примера можно вспомнить, например, английские теории религии Фрэзера-Тейлора-Спенсера, согласно которым все древние верования почти целиком были сфокусированы на земледелии, — что не имеет никакого отношения к истине и основано на той самой неуместной индукции.

Зачем так было сделано? Всё дело в том, что частности уже у Аристотеля имеют меньшую ценность, чем далекоидущие выводы из них, он замечал, что только о ряде вещей может быть знание, тогда как о конкретной одно лишь мнение; в этом он, естественно, следовал за учителем, ведь и Платон полагал, что познаваема лишь идея, эйдос (εἶδος), для каждого понятия существующий в единичном экземпляре, в отличие от его множества проекций в наш мир, которые лишь кажутся и не имеют подлинного бытия. В некотором роде это не вызывает сомнения: скажем, студент, изучающий анатомию, узнаёт о том, как устроен каждый человек, организм всякого из нас, конкретных же касается только для иллюстрации, практики.

Согласно Платону, совокупность отражений эйдоса является в той или иной мере его испорченными, отличными от идеала копиями. Следующая философская мысль, отсюда следующая, в том, отличающеется друг от друга, иначе называемое Иным, ложно, тогда как истинно только подобное, или Тождественное. Сводится к этому и другая оппозиция, Единого, или монады, и Множества.

В общем, новоевропейцы не спорили, но соглашались с принципом, основав на нём всю свою науку, с понятными последствиями. Неудивительно, что преодолением его занялся только структурализм, потомок в т.ч. учения Ницше, который страстно отвергал платонизм, возвращаясь к досократикам, мыслившим иначе. Можно припомнить немало примеров вреда, к которому приводило такое мышление, из разбиравшихся тут самый вопиющий связан с неким С.В. Дробышевским, который вроде бы найденные древние останки весьма измученных людей в Крыму определил как принадлежащие гребцам, на основании чего, однако, пришёл к выводу в духе «вот такой была ваша Античность», сиречь вся, иначе говоря, бесстыже обобщив.

К чему это всё? Кроме прочего, к тому, что и концепция Атлантиды основана на похожем направлении мысли… Но сперва о другом: напоминаю, что оригинальный миф изложен Платоном в диалогах «Тимей» и «Критий». Большинство тех, кто слышал про остров атлантов, разумеется, не только их не читало, но и не знает, что это первоисточник. Увы, касается это всё и многих, кхм, исследователей, которые рассуждали на тему.

Вот почему для широкой публики станет открытием, что у Платона помимо самой Атлантиды фигурируют также Афины — но не знакомые нам классические, а совсем иные, древние даже по его меркам, ещё не затронутые тем, что философ полагал разложением, произошедшим в его время. История, рассказанная им, посвящена устройству этих держав, а также их великому противостоянию, случившемуся за 9 тыс. лет до законодателя Солона, который якобы первым из греков узнал об Атлантиде от египетских жрецов.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 5/22 ➡️

«Древние Афины», по Видалю-Накэ, есть «выражение политики Тождественности (одинаковости)», того самого принципа, о котором сказано прежде. Они — «вне истории, насколько это возможно для города», вечно равны сами себе, не имеют становления, развития, подобны эйдосу, а ведь это в глазах Платона и есть главные признаки существования по истине.

«Атлантида же, напротив, — мир истории, какой … ее понимал Платон, то есть мир чистой Инаковости (или неподобного)», продолжает исследователь, ведь «история для Платона соткана изо лжи». «История Атлантиды … разворачивается без каких-либо помех», из чего следует, что всё её существование лишь кажется.

Итак, «картина Афин статична, тогда как описание Атлантиды разворачивается во времени». Кончается эта ноомахия, война идей, викторией неизменности: «Афины победили. Единый полис одержал верх над полисом, скатившимся в хаос … разнородности. Воды поглотили Атлантиду, и их триумф положил конец дальнейшему развитию Иного».

Согласно Проклу, его учитель Ямвлих (III-IV вв. н.э.) прямо наблюдал здесь «космическое противоборство между миром Единого и миром Диады (множества), между Одинаковостью (тождественным) и Инаковостью (иным), Движением и Покоем, Пределом и Беспредельным», иначе говоря, этот неопифагореец всё сводит, в данном случае справедливо, к дедовской концепции систойхии (συστοιχία), «составленная из десяти главных оппозиций, в которые „некоторые пифагорейцы“ укладывали всю действительность».

Она выстраивала великую оппозицию, с одной стороны, таких вещей как правое, мужское, конечное, единое, покоящееся, добро и т.д., а с другой — совсем иных: левого, женского, бесконечного, множества, движущегося, зла, и др. Сам Прокл похожего мнения, как и Видаль Накэ, который признаётся, что «попытался показать, что и текст Платона развивается именно в этом направлении».

Так оказывается, что речь идёт о конфликте идей, столь часто более или менее глубоко скрытом в художественных произведениях: кое-кем наличие именно этого принципа считается ключевым для того, чтобы сочинению стать великим. Однако суть противостояния не всегда очевидна.

Скажем, некоторые склонны считать, что Толкин под Мордором подразумевал СССР, отчего они даже стараются по поводу и без так называть последний и его правопреемницу, однако это мнение мало на чём основано. В действительности Профессор, глубоко презиравший индустриализацию и вообще склонный к луддизму, выводил противоборство старой-доброй девственно зелёной Англии, отражённой идиллией Шира, и той же Англии, но отравленной промышленностью и вообще технологией, что и изображал Мордор.

Речь идёт, таким образом, о внутренней борьбе, схватке идеологий внутри одной страны, одной нации. То же мы видим и у Платона… впрочем, видеть это мы начали только со времён уже упоминавшегося Бартоли (1779), который «впервые понял … со времен Платона», что «Атлантида была маскировкой для империалистических, морских Афин», а «война между Афинами и Атлантидой — это внутренний στάσις Афин»: слово это, стазис, дословно означающее стабильность и остановку вообще, в политическом смысле значило противоположное — гражданскую войну, политический переворот, вообще любой раздор в пределах страны.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 6/22 ➡️

Относительно жанра фэнтези существует распространённое заблуждение, будто он порождён англичанами. Это не совсем так, ведь ничуть не меньшим был вклад американцев, «братьев» Говардов: Роберта Говарда и Говарда Лавкрафта. Является, несмотря на звездолёты, фэнтези и франшиза Star Wars — ключевая мифологическая система в мышлении жителя США. Режиссёр второй части (пятого эпизода) И. Кершнер прямо так и заявил: «Не считаю их [ЗВ] научной фантастикой. Это сказка (fairy tale)».

Антураж первого же фильма — это хорошо знакомая картина, только «теперь в космосе»: простой деревенский Ваня, прекрасная принцесса и по совместительству demoiselle en détresse, нуждающаяся в спасении, злобный тиран со своей цитаделью зла, от которой герои не оставляют и камня на камне, и проч. Там же, собственно, можно увидеть и самую известную злую империю, а точнее даже «империю зла». Тогда как Альдераан (и, позднее, Набу) из того же сеттинга — королевство, и это во всём замечательное место. Не потому ли тут такое противопоставление, что в борьбе за независимость США боролись против Британской империи, а помогало им королевство Франция?

С другой стороны, в большинстве фэнтези в образе злой империи угадывается совсем другая: Римская. Впрочем, не забывают о неё и «Звёздные войны»: всё понятно уже по сосуществованию в одном государстве сената и императора, находящихся в противостоянии. Кроме того, замечает Б. Уорд-Перкинс (2005), не знающие промаха попадания stormtroopers даже частично смоделированы с римских преторианцев.

Можно предположить, что в фэнтези Рим, а с ним и любую империю, принято выводить в таком дурном свете из-за тех представлений, которые о нём бытовали в XIX и нач. XX в., а затем вновь со вт.п. XX в., который во многом совпал со временем наибольшего расцвета фэнтези. Как уже прежде рассматривалось, тогда классический взгляд на Античность как на утерянный рай и Золотой век, казалось, был преодолён и даже развёрнут на 180 градусов. Теперь факт распада и гибели Римской империи предлагалось видеть явлением преимущественно позитивным, а появление вместо неё средневековых королевств — ещё и «прогрессивным», что в целом отражает и среднее фэнтези.

Однако истоки искомой дихотомии восходят, по-видимому, туда же, куда и сам жанр фэнтези: к легендам о короле Артуре. Точнее, даже не им самим, а роману Т. Мэлори (XV в.) «Повесть о короле Артуре и императоре Луции», который преимущественно посвящён эпохальному противостоянию первого и последнего. Влияние этого произведения, являющегося тоже своего рода фэнтези, как минимум на Толкина общеизвестно, — а оттуда распространение уже выработанного тропа, учитывая общую ригидность жанра, его склонность бездумно следовать выработанному канону, проследить нетрудно.

Вот только откуда эту установку взял сам роман? Похоже, что он восходит к ещё одной истории происхождения, на этот раз — аж самих новоевропейских государств, чей генезис лишь немногим менее легендарен, нежели сам Артур. Согласно П. Видалю-Накэ (2012 [2005]), зарождавшиеся средневековые нации «выбирали между двумя моделями верховной власти: римской императорской и еврейской царской», или «между Цезарем и Давидом», и, например, «[во] Франции и Испании выбор был сделан (за исключением непродолжительного каролингского периода) в пользу Израиля». Как он полагает, «вестготский король Вамба, возможно, был первым европейским государем, помазанным на трон в 672 г. по израильскому образцу».

Итак, король — «помазанник Божий», его власть дарована свыше, легитимизирована сверхъестественным образом. Тогда как у римлян даже в их поздние времена власть верховного властителя по-прежнему покоилась на вечном основании S.P.Q.R.: Сената и народа Рима. Они как бы делегировали императору часть своих полномочий, и формально страна никогда не переставала быть Res Publica.

«Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 1/7 ⤴️➡️

Согласно Ф. Шахермайру (1953), легко проследить «контраст … между греческим полисом, который был основан на принципе личных связей, и городами Востока, имевших территориальный базис. Идея вавилонян выражалась мыслью „люди области, которую занимает город Вавилон“». Напротив, пишет Ж.-П. Вернан (2006 [1983]), «для древних греков город не являлся простой местностью. Они говорили не об Афинах, но об οἱ Ἀθηναῖοι, афинянах». Аналогично мыслили и римляне.

Отсюда следует, что если популярная и в т.ч. императорская власть, восходя к римскому принципу, правит самим народом, который населяет территорию, то король-помазанник владеет землёй как вотчиной, а люди уже как бы прилагаются к ней. В конечном итоге даже СРИ, хоть и являлась, помимо того, что ni Saint ni Romain, также ni Empire, всё же в нач. XVI в. добавляет к названию такую характерную часть как «германской нации». Вот и Людовик XVI был королём Франции, но Наполеон I — императором французов.

Тут уже нетрудно понять причину, по которой фэнтези предпочитает королевство империи. Последняя жанру явно видится слишком повседневной, даже современной — что и неудивительно, ведь европейцы вернуться к античному уровню пытались намеренно, едва-едва (да и то не совсем) его добившись. Где тут экзотика, нечто чудесное, незнакомое, невиданное? Уже А. Сапковский замечал, что целевая аудитория фэнтези хочет читать о чём-то, далёком от привычной обрыдлости, ей присущ эскапизм и «тлеющее внутри желание сбежать от гнусной и пугающей действительности, от окружающей его бездуховности и бесчувствия … от „прогресса“».

Уорд-Перкинс подтверждает, что дело тут действительно в том, что массы «предпочитают читать о вещах, совершенно не подобных знакомым по собственному опыту». Вот почему он отмечает нарастающее падение интереса к Античности с тех пор, как выяснилось, насколько эта эпоха была подобна нашему времени, и общество древних было ничуть не менее капиталистическим. Как он пишет, «способность римлян массово производить высококачественные товары и распространять удобства по всей стране очень уж напоминает наше собственное общество, с его буйным и ненасытным материализмом».

Вместо этого, продолжает историк, народонаселение предпочитает читать, например, о святых аскетах, живших в конце или после Римской империи, выгодно контрастирующих с «нашим временем … материалистичным и „порочным“». При этом подражать такому святому никто, понятно, не планирует: ведь только тогда «он смотрится весьма привлекательно, покуда мы наблюдаем его с подобающей дистанции». То же касается и наступившей после империи эпохи королевств, Средних веков, реалии которой в большинстве случаев фэнтези и воспроизводит: о них любопытно читать, но кто всерьёз захотел бы в подобном сеттинге жить? Здесь вспоминается одна из самых первых критических заметок о Star Wars, сделанных в СССР, где, кроме прочего, были такие строки: «Массовый зритель охотно „клюет“ на подобные образчики „искусства“, чтобы потом, выйдя из зала, почувствовать, что за его пределами все-таки спокойнее».

Война, какой её вёл Рим, тоже не отвечает предпочтениям жанра. Слишком уж методологически она велась древними: не эффектно, а эффективно. Личному подвигу древние предпочитали натиск отрядов, слитых в единый кулак. Для пафосного превозмогания тут немного места. Другое дело — римляне как враги, вот это совсем другое дело, ведь кто не любит, когда underdog в последний момент невиданным манёвром одолевает фаворита, одерживая то, что Толкин обозвал εὖκαταστροφή?

⬅️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 2/7 ⤴️➡️

Новоевропейцам потому впоследствии было так трудно всё это понять, что от их внимания, «выходцев из совсем иных социальных и религиозных кругов, чем те, которые были знакомы Платону, напрочь ускользнули политические аспекты мысли великого афинянина». Вообще, попросту невозможно понять, что всякие там любомудры имели в виду, не взглянув на них в социально-исторической перспективе, а в случае греков это важно в особенности, учитывая особую справедливость для них высказывания Аристотеля о ζῷον πολιτικόν.

Сочинение Платона бесконечно актуально современным ему реалиям: как пишет дорев. ист. Р.Ю. Виппер (1916), «Платон ни на минуту не упускает из виду окружающей действительности, и все его будто бы отвлеченности немедленно могут и должны быть переводимы на самый реальный язык. В Афинах было в 60-х и 50-х годах IV в. множество людей, сочувствовавших церковно-олигархическим идеям Политии», она же «Государство» или «Республика» (Πολιτεία): речь идёт о самом известном его труде, в котором философ выводит устройство общества, которое сам считал идеальным, утопию.

Платон не теряет оную из виду и описывая Атлантиду: собственно, замечает Видаль-Накэ, «Тимей» происходит сразу после того, как «Сократ и его друзья … закончили обсуждать основные черты полиса, о котором подробно говорится во II-V книгах „Государства“». Более того, «обычно считают, что Сократ в начале „Тимея“ резюмирует учение „Государства“», а далее Атлантида служит иллюстрацией всё того же тезиса, просто с другого ракурса.

Древние Афины, какими они якобы были за 9 тыс. лет до Солона, ничем не подобны ему современным, в то же время их строй «странным образом напоминает „Государство“». И наоборот, Атлантида подозрительно смахивает как раз на знакомые нам исторические Афины, какими застал их Платон. В общем, «рассказ о войне Афин с Атлантидой — это рассказ о противоборстве тех Афин, какими Платон хотел их видеть, так называемых древних Афин, с Афинами империалистическими, которыми они, опираясь на военный флот, стали после греко-персидских войн». Как отмечает Рабинович, перед нами «факт декларации»: «предки афинян, победившие Атлантиду, жили по законам „Государства“».

В войне с самим собой проигравшим всегда ты же и будешь: вот и здесь стоит спросить, уверен Видаль-Накэ, «столкнувшись с Атлантидой и одержав над ней верх, кого на самом деле победили Афины, если не самих себя?»: в конечном итоге «Афины … сами превратились в Атлантиду».

Разумеется, никаких Афин за 9 тыс. лет до древнего законодателя, жившего в VII в., сиречь ок. XCVI в., не существовало в принципе: в микенские времена там стояла лишь крепость, Акрополь, построенная не позднее XV в., однако свидетельства, позволяющие говорить о полисе, начинаются только с IX в. Это так, на случай, если кто-то сомневался, что данные археологии целиком опровергают выдумку Платона; другое дело, что не похоже, что факт того, что перед нами именно последняя, скрывал и он сам…

Скажем, «ни в одном диалоге не повторяются столь часто, как в „Тимее“, заверения в том, что повествуемое не сказка». В частности, «диалог начинается с утверждения, что рассказ, в котором появляется Атлантида … это сказание, „хоть и весьма странное, но безусловно правдивое“». Похоже, что по похожему принципу Лукиан позднее называет свой рассказ о путешествии на Луну «Правдивой историей»: чтобы подчеркнуть факт ровно обратного.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 7/22 ➡️

Как уже упоминалось, исторические развитие, движение и вообще изменение Платоном почиталось за доказательство небытия явления, у которого они замечены. Вот почему в данном случае он как бы высмеивает принцип исторического сочинения, воспроизводя даже его стиль, а конкретно — самого основателя жанра: «Платон … хотел пародировать и критиковать Геродота»; этот приём называется пастиш. В своё время иссл. Ж.-Ф. Прадо после тщательного анализа доказал, что в «Критии» используется особый, отсутствующий в других произведениях Платона словарь, который был философом заимствован не у кого иного как «отца истории».

Тем ироничнее, что позднее исследователи с удивлением рассуждали о «молчании Геродота и Фукидида об Атлантиде», хотя ясно, что «Фукидид … не мог говорить об Атлантиде потому, что в его время она еще не была … задумана».

Собственно, момент с затоплением сам по себе уже говорит о выдуманности всей истории. Уже Фрере замечал: «То, что Платон говорит об этих потопах и их последствиях, нужно ему лишь для придания хоть какой-нибудь видимости правдоподобия сказке об Атлантиде … Так как … в его собственное время не было … и следов острова Атлантида, то ему по требовалось подготовить ответ на неизбежно возникающие вопросы».

В своё время Карл Саган сочинил притчу о некоем персонаже, доказывающим, что у него в гараже запрятан дракон, однако на любые попытки других обнаружить его там находивший отговорки по типу: «да нет, он невидим», «и неслышим тоже», «и не обнаруживаем никакими иными способами». Юдковский, большой её поклонник, комментирует это словами: «плохая гипотеза должна ловко маневрировать, чтобы избежать опровержения», но лучше — заранее предупредить вероятные к себе вопросы. Так Платон и поступил.

Подражая и тем высмеивая историков, философ в то же время действует по принципам, им противоположным: так, по Видалю-Накэ, «Платон спокойно мог исключить Саламин из истории греко-персидских войн», как он поступает в «Законах», «что было немыслимо для Геродота и Фукидида»: «не то, чтобы их история была совершенно лишена идеологического измерения, но существовала определенная черта, которую они не могли переступить».

Впрочем, это верно больше для Фукидида, чем Геродота, который совсем не стеснялся в случае удалённых стран сочинять выдумки, имевшие не исторический, но концептуальный смысл. Кроме прочего, это привело к тому, что позднее новоевропейцы, принявшие некоторые из них за чистую монету, сочинили не имеющую в действительности исторических оснований концепцию первобытного матриархата.

Однако, действительно, Платон, как мы видим, нисколько не уважает «пер­вый закон исто­рии», позднее записанный Цицероном: равно «ни под каким видом не допус­кать лжи … [и] ни в коем слу­чае не боять­ся прав­ды». Зачем он вообще пытается скрыть общеизвестный факт Саламинского сражения? Кого вообще надеется провести таким топорным обманом? Что же, своих современников, конечно, и не пробует, а пишет для других, для будущего: напомню, что в «Государстве» он планировал запретить всё, что может «испортить молодёжь», и, разумеется, историки первыми оказывались в числе таковых.

Там бы преподавалась одна-единственная истинная версия, отредактированная с точки зрения идеологемы Платона, — ну а то, что она прямо противоречила исторической реальности… что же, по похожему принципу обучали и в СССР, и ничего (его, кстати, некоторые исследователи в т.ч. и по этому признаку, хотя не только, полагают самым успешным воплощением «Государства»: об этом ещё будет написано).

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 8/22 ➡️

СКАЗ О ТОМ, КАК САНТА-КЛАУС, ОН ЖЕ ОДИН, СПАС БРАК ОТ ЕГО ОТМЕНЫ ХРИСТИАНАМИ

А ТАКЖЕ ТОМ, КАК И ЗАЧЕМ РЕЛИГИЯ ХРИСТА СОПРОТИВЛЯЛАСЬ ПРАЗДНОВАНИЮ ЕГО РОЖДЕСТВА С УЧРЕЖДЕНИЯ И ДО НАШИХ ДНЕЙ

Все мы знаем Рождество или его наш аналог, НГ. Это такой праздник, когда принято украшать помещение зеленью или имитацией под неё, а затем полагается есть от пуза, веселиться, танцевать до упаду, да и выпить никто не запрещает. Ну, то есть… хм, вообще-то не совсем… Всё дело в том, что буквально всё из вышеописанного уже с IV в. видные христианские отдельные мыслители и даже целые их соборы сурово обличали и требовали иной раз полного запрета празднества как глубоко чуждого этой религии. Подуспокоился мейнстрим этой религии только к Средним векам, а впоследствии у них подхватили эстефету уже протестанты, которые склонны возмущаться и по сей день.

И действительно, ничего из этого к христианству и не имеет отношения, и было присуще тому, как середину зимы встречали языческие народы, относящиеся к индоевропейцам, в частности, римляне и германцы. Их-то обычаи, причудливо смешавшись, и образовали праздник, который сейчас выставляют как едва ли не основной для последователей Иисуса.

Особенно страстно ненавидели христиане обычай простого люда дарить подарки, предсказуемо предлагая вместо этого жертвовать лишние средства на нужды Церкви. Затем, однако, они были вынуждены смириться и даже сочинить, что их всегда приносил видный святой их религии, известный как Святитель Николай или Николай Чудотворец, который потом из-за сопротивления всё тех же протестантов и иных примкнувших был вынужден скрыться за такими именами как Санта-Клаус и подобными. Однако на создание популярного образа повлияли и другие персонажи, в частности, есть все основания считать вовсе не совпадением, что Санта мчится по ночному небу прямо как германский Один во главе Дикой охоты…

Однако почему была выбрана эта личность ? Считается, что стал покровителем детей, т.к. ещё при жизни помог неким юным девицам не стать таковыми лёгкого поведения, одарив их приданым. У этой истории, однако, куда более глубокая подоплёка, ведь при жизни этого Николая (III-IV вв.) христиане как раз организовали очередной собор с требованием окончательного решения вопрос брака, законного супружеского союза, явления, изобретённого язычниками Древней Греции ок. VI в. до н.э., и который, как теперь считали, глубоко чужд новой вере…

Ознакомившись с происходившими тогда событиями, вы оцените всю очаровательную иронию претензии нынешнего христианства изображать себя вечным хранителем консервативных ценностей, одним из первых называя как раз институт брака. Сделать это, кстати, можно по этой ссылке (которая ведёт на пост, не скрытый пейволлом, бесплатный).

Саламин же Платон отказывается принять исключительно потому, что это морское сражение, в котором дрались не воины, но корабли, к которым, как и вообще мореходству в принципе, он испытывал страстную ненависть: многие исследователи рассуждают «о враждебном отношении … Платона ко всему, что было связано с морем и морской цивилизацией».

По той же причине и воплощение зла, Атлантиду, философ выводит владычицей морей par exellence, против древних Афин, флота не ведавших в принципе и даже «победу над морским народом атлантов афиняне одержали на суше, а не на море», не опускаясь до их уровня, но навязывая правильное на взгляд Платона поведение.

Полис его предков в те времена был сугубо континентален, не зная ещё отравы гаваней Фалер и Пирея: «у него нет портов, как и, естественно, флота. Он — полная противоположность тем Афинам, которые знал Платон». Здесь вновь стоит помнить, как важен исторический контекст, ведь «большая часть интерпретаторов датирует написание „Тимея“ и „Крития“ приблизительно 355 г. … эпохой после распада Второго Афинского морского союза (συμμαχία). С этого момента … афиняне отказываются от морского империализма», разочарованные очередной неудачей.

Началось же соответствующее их возвышение вследствие Второй греко-персидской войны, но ещё прежде в Афинах выдвинулась партия, которую можно назвать национальной, возмущённая тем, что ионийские греки подчинены персидскому царю; она добилась отправки на помощь им, восставшим, войска, в отместку за что персы и устроили войну первую, высадив у Марафона карательный корпус.

Хотя греки и одержали победу, было ясно, что враг вернётся. С этого момента лидер партии, Фемистокл, пишет Виппер, «добивался морского вооружения Аттики, образования большого морского корпуса, в который … устремятся неимущие классы, особенно безземельные люди, и в качестве необходимой основы крупного военного флота — образования бюджета, постоянной государственной кассы».

Последнее было труднее всего, ибо «предполагало … ту пли иную форму обложения, а к этому виду повинностей греческое гражданство было очень чувствительно»: они, прямо как современные либертарианцы, полагали налогообложение узаконенным грабежом, стремились избегать его.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 9/22 ➡️

Возмущало имущие классы не только обещанное введение податей, но и тот факт, что «военный флот представлялся еще довольно сомнительным средством обороны, тогда как сухопутное гоплитское ополчение, вооружаемое без государственных трат и без отягощения страны налогами, показало себя испытанной великолепной силой». В то же время «устройство большого флота неизбежно должно было … выдвинуть тот класс, который называли потом ναυτικος ὅχλος, корабельной чернью», а «такое возвышение … не могло не беспокоить … классы, поставленные на первое место клисфеновской конституцией», представителем которых был и Платон.

Так и оказалось: рождение флота привело к радикальному переустройству афинского общества. Как сообщает Аристотель, «корабельная чернь, став причиной Саламинской победы и благодаря ей гегемонии Афин на море, способствовала укреплению демократии», ещё одного явления, которое родовой аристократ Платон последовательно презирал.

И не он один: раздавались и другие голоса возмущения подъёмом оной черни, состоящей из неимущих и даже рабов; особенно характерно высказывался некий неизвестный, которого долгое время отождествляли с Ксенофонтом, а теперь принято называть Старым Олигархом. Он был крайне недоволен, что в том, «что касается рабов и метеков … в Афинах царит величайшая распущенность … простой народ похож на рабов и обывателей … всем своим обликом», а сами «рабы в Афинах жиреют и живут на широкую ногу», что, он уверен, «допущено не спроста» и объясняет, в чём дело: «в морской державе необходимо держать рабов на денежном оброке: приходится предоставлять им свободу действий и ограничиваться лишь получением с них прибыли … Вот почему мы завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными, и для метеков точно так же, как и для граждан, потому что они крайне необходимы общине и по своему индустриальному значению, и по участию в морском деле».

Олигарха огорчало, что вследствие всего этого «в Афинах справедливо бедным и простому народу пользоваться преимуществом перед благородными и богатыми», поскольку «демос водит корабли и потому доставляет мощь государству … больше, чем гоплиты, да знатные, приличные граждане».
#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 10/22 ➡️

Как следствие, он не любил флота, соглашался с ним и другой видный деятель, Исократ, который писал, что «наши отцы … точно знали, что гегемония на суше поддерживается дисциплиной, воздержанностью (σωφροσύνη), повиновением и другими подобными средствами, но эти средства непригодны для укрепления власти на море», где, пишет он, нужны различные τέχναι, i.e., она требовала специализации в этом деле и только на нём, в отличие от гоплитского ополчения, ведь каждый гражданин, хотя был и воином, в то же время имел иную профессию.

Вот и фукидидов Перикл заявляет, что «морское дело — это искусство (τέχνη), как и всякое другое, и ему нельзя предаваться от случая к случаю, и даже — более того — наряду с ним не должно заниматься ничем другим, а посвящать ему все силы», и тем глазах таких людей подписывает флоту смертный приговор. Здесь Платон, в других сочинениях сам великий сторонник узкой специализации, не стесняется нападать на флот с этой позиции, типичной для консервативного грека.

Именно по этим причинам Платон так ненавидел Саламин, что вообще отказывал ему в упоминании: в его «Законах», отмечает Видаль-Накэ, «Фемистокл и флот вообще не упоминаются»: побеждая, «афиняне опирались не на свои корабли, а „на свою надежду“». Хотя, пишет философ, «большинство эллинов» считает, что «морская битва … при Саламине спасла Элладу», Платон иного мнения: он убеждён, что «спасению Эллады положила начало сухопутная битва при Марафоне, а завершением его была битва при Платеях».

Наземные битвы, считает Платон, «сделали эллинов лучшими», а морские — нет, имея в виду «обе … при Саламине и при Артемисии». В общем, неудивительно, как замечает Видаль-Накэ, что «в рассказе Платона нет и намека на афинские корабли», будто тех не существовало и вовсе.

Также и, как мы помним, «в платоновском описании легендарной Аттики ни слова не сказано о морской жизни … Страна хоть и выходила к морю, но не имела портовых гаваней. Это было … государство на суше». Более того Платон уверен, что море, «прилегающее к местности … это весьма горькое и соленое соседство», уже одно наличие гаваней означает, что государство «расположено ближе к морю, чем должно», а «если бы оно было приморским, то понадобился бы для него какой-нибудь великий спаситель и какие-нибудь божественные законодатели, чтобы воспрепятствовать ему, при таком его природном расположении, возыметь немало разных дурных нравов.

Тут можно вспомнить, что Афины были не очевидно прибрежным городом, скажем, к гавани им пришлось тянуть Длинные Стены, из чего в теории действительно можно было бы сделать предположение, что когда-то всё было иначе.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 11/22 ➡️

К столетию с рождения Делёза хочется пару слов сказать о такой его особенности, как весьма неухоженные ногти, которую он объяснял довольно уклончиво, в т.ч. и сомнительного звучания физиологическими причинами. Как бы то ни было, она также весьма удачно укладывается в его мировоззрение, являясь мощной последнего манифестацией.

Критикуя государство как явление, Делёз уверяет, что оно всегда будет стремиться осуществить «вечное возвращение» себя родимого к исходному варианту, тому, что уже Монтескьё именовал le despotisme oriental. Древнейший город на Земле, Ур, был и остаётся вечным образцом, вневременным эйдосом, в случае которого безусловно стоит предпочесть копию, и тем больше, чем сильнее оная искажена и ушла от оригинала.

Всему этому ужасу философ выгодно противопоставляет жизнь кочевую, то, что Аристотель называет βίος νομαδικός, и себя относя к его своеобразным практикантам, правда, как бы особым, действующим изнутри цивилизации, это явление именуется subversion: на тему того, как это возможно, мы уже беседовали.

Большинство известных человеческих болезней, как считается, ровесники цивилизации, появились вследствие скученности городов, что привело, помимо прочего, к развитию гигиены: мыло, как заметил Тайлер Дерден Фрейд, есть «критерий цивилизованности», оно — ровесник уже первых месопотамских государств. Напротив, вечно кочевые народы, похоже, агрессивно противостояли таким практикам, полагая одним из отличительных для себя критериев, и, те же монголы, как считается, запрещали себе и другим омывать тело под страхом смерти, что вроде как даже сильно затруднило их раннее обращение в ислам, религию, как раз отличную крайней брезгливостью.

В этом смысле следует вновь припомнить концепцию индоевропейского *kóryos за авторством Дюмезиля, МакКона и примкнувших: юношеских союзов, проходивших инициацию, желая обрести полноправный взрослый статус, что проявлялось во временном откровенно панкующем, нарочито обратном «правильному» образу жизни, в т.ч. исключительно номадическом.

Они разгуливали практически голыми, исключая наброшенные шкуры зверей, как правило волков или, реже, медведей, а также, сообщает П.К. Кершоу (1997), как мы знаем из Индии, от такого юноши на время прохождения испытания требовалось «забыть … принятие ванн, расчёсывание, чистку зубов, мытьё ног, бритьё».

«„После года или нескольких в грязи“ он отмывался и выбривался, и был перерождён», в процессе зачастую изменяясь до неузнаваемости, — по сути, начиная новую жизнь, так это воспринималось. (Возможно, какой-то такой был и изначальный смысл посконного «русским духом пахнет», ведь «русью», похоже, изначально именовали викингов, представлявших собой всё тот же *kóryos.) Вот и спартанцы помимо прочих признаков юношеских отрядов, например, длинных волос, сохранили такой: по Плутарху, они «ходили немытые, воздерживаясь по большей части … от бань».

Зная всё это, можно, наконец, понять одну из сказок братьев Гримм, известную у нас как «Медвежатник», хотя правильнее было бы «Медвежья шкура» (Der Bärenhäuter, англ. Bearskin), в которой солдат, сиречь воин, встречает личность с явными признаками «хтонического» существа, которая обещает ему жизнь без забот до конца дней при условии прохождения испытания в течении некоторого времени: в частности, ему следует бродяжничать, а также не носить иной одежды, кроме как шкуры, снятой с убитого им только что медведя, откуда герой и получает своё прозвище.

Затем этот чёрт (der Teufel, называемый также Grünrock, Зелёный камзол, отсылая к тому, что в христианстве вообще-то именно этот цвет безусловно символизировал зло), также добавляет: «За эти семь лет ты не должен мыться, бороды и волос не причесывать, ногтей не обрезать и „Отче наш“ не читать».

«Вождь Большой ноготь», 1/2 ➡️

Увы, как для таких произведений вообще характерно, элементы инициационного атрибутированы в нём крайне вольно, буквально как попало, что и неудивительно, учитывая, что уже сами древние мало понимали, в чём состояла их глубинная суть.

Так, такая характерная для *kóryos черта, как обутость только на одну ногу, здесь придана не герою, но его своеобразному благодетелю, у которого вместо одной ноги Pferdefuß, «грубое лошадиное копыто» (нечто подобное ещё наблюдается у ближневосточных ламий, позднее суккубов, сладострастных соблазнительниц, у которых сперва не обе, но лишь одна нога заканчивалась копытом или бронзовым башмаком). Слово это по сей день у немцев в языке ничего хорошего не означает: фраза die Sache hat einen Pferdefuß, «в этом есть какое-то копыто» означает «тут есть подвох», this thing has a catch. Прямо как тут.

С трудом выжив в ходе своей немытой жизни, герой, наконец, омывается, сильно и радикально изменяясь, теперь ему нет равных в мужской красоте; как результат, он женится. Более подробен этот момент в отечественной версии сказки, «Неумойка», где на исходе ситуации персонажа вовсе рубят на куски и собирают заново с помощью живой и мёртвой воды, после чего «солдат встал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать»; схожее случается и в конце «Конька-Горбунка».

Эта сказка Гримм, далее, крайне напоминает структуру типичного ритуала инициации, составленного в своё время Б. Бланэем (1972) после анализа саг: «1. Юноша покидает дом. 2. На новом месте его полагают ни на что не годным и третируют словесно, а иногда и физически. Внеший его облик неопрятен (как правило, он носит потрёпанную шкуру. Готт [из „саги о Скъёлдунгах“] просто грязный, и первым, что делает Бьярки — моет его). 3. Он убивает монстра или медведя. 4. Тем обретает уважение (и иногда новое имя) и принимается теми, кто прежде его поносил, как один из своих».

Пока что всё сходится прямо-таки феноменально, ведь ровно всё это происходит и с Медвежатником. А вот дальше уже что-то не то: «5. Сразу же после он побеждает (но не обязательно убивает) берсерка. 6. В сюжете никогда не присутствуют женщины»). Впрочем, you can't have everything on peut pas tout avoir.

Так или иначе, согласно Б. Сержену (2003), некоторые индоевропейцы, в частности, индоиранцы, по-видимому, целиком потеряли обычную, «нормальную» фазу существования, оставив только номадическую, отчего и получились чистые, не знающие иного кочевники, потому и презирающие гигиену так активно, что навек остались *kóryos, который только так и должен делать.

Вот какой концептуальный смысл может лежать за своеобразием ногтей Делёза. Но если всё так, то, конечно, хочется спросить, почему дело ограничивалось только ими, и в остальном философ вроде как был вполне ухожен?

Что же, символическому в наше время положено быть очень дозированным, дабы профаны не могли распознать всё сходу, да и социальную приемлемость никто не отменял: в чём-то здесь похожим был А.Ф. Лосев, втайную рукоположившийся в священники, который из монашеского одеяния носил одну только скуфью, особую шапочку, на большее разумно не решаясь в условиях Совдепии, зато делал это совершенно публично и открыто, никого не стесняясь.

⬅️ «Вождь Большой ноготь», 2/2

Выходит, что сравнение той войны идей, которую вывел у себя Платон, сталкивая Атлантиду и древние Афины, с более поздней Толкина, ещё удачнее, чем показалось сперва, ведь и тут мы видим битву с технологией, научно-техническим прогрессом. В наши дни подобным луддизмом увлекаются преимущественно те, кого не забывает упомянуть и Видаль-Накэ, их взгляды исчерпывающе и уничижительно характеризуя как «религию оккультизма», «которую посвященные называют просто „Традиция“»: речь идёт о том самом «традиционализме», который бывает, например, «интегральным», но также и много ещё каким.

Он был создан неким Фабром д'Оливье (1767-1825) как «гностическая теория, многое позаимствовавшая в традиции просветителей», что представляет собой чудную иронию, учитывая, что именно эпоху Просвещения и такие её детища как позитивизм современный «традиционалист» склонен считать своими главными врагами. Оный Фабр стал одним из тех, кто осуществил «смешение Атлантиды и „оккультных наук“ в конце XVIII в.», и уже за ним следовали другие, например — Е.П. Блаватская.

(Его биография также довольно характерна, являясь, как это кое-где называют, весьма «праздничной»: будучи тесно связан с англичанами, он активно раскачивал сепаратизм юга Франции, старался для национального подъёма окситанцев, неоправданно раздувал самосознание и сам факт существования этого народа, и, выходит, мы говорим о какой-то французской версии украинца.)

Среди современных последователей этакого традизма особо стоит выделить А.Г. Дугина, в число ключевых идей которого, как сообщает Литвиненко, входит рассуждение «о глобальном геополитическом противостоянии евразийского Востока и атлантического Запада», или, иначе, России и стран НАТО во главе с Америкой — что весьма удачно, ведь именно последнюю, как мы увидим далее, новоевропейцы крайне долго отождествляли с Атлантидой. У А.Г. мы видим всё то же «фундаментальное противостоянии земли и воды», которое, по словам Видаля-Накэ, «пронизывает всё платоновское повествование». Итак, адепт этой идеологии — это landlubber, который не стесняется, но гордится своим страшным недугом rabies.

Но Дугин ещё умерен, ведь для его соратников по идеологии зачастую характерен совсем уж радикальный примитивизм, желание истребить всякую технологию сложнее лампочки, насильно принудив людей «уйти в лес», вернувшись к некоему «традиционному» образу жизни… Ожидаемо не спеша сами этого делать, ограничиваясь болтологией, — и тем ведя жизнь далёкую от лучшей: ведь последней, согласно Фалесу, будет такая, «когда мы не делаем того, что осуждаем в других».

Их представления «о том, как было», также ничуть не менее надуманны и отрицающие реальность в уходу идеологии, чем у автора «Законов». (К примеру, «посконная деревня», которую так часто считают той самой «традицией», противопоставляя её городу, есть новодел: как пишет д.ф.н. Михайлин (2016), «до кон. XVI-нач. XVII вв. подавляющее большинство русских крестьян предпочитало селиться не мифическими „общинами“, а хуторами по один-два двора» тогда как пресловутая «„община“ была частью политики по установлению и укреплению — сверху! — крепостного права». Собственно, города куда древнее, появились впервые ок. 5500-3500 гг. до н.э., и, тем, традиционны куда как боле.)

В конечном итоге трудно переоценить опасность для общества таких взглядов, что понимали и сами греки, отчего даже приговорили их распространителя Сократа к смерти: к сожалению, нашему обществу пока далеко в этом смысле до мудрости эллинов. Просто представьте, к чему могло бы привести воплощение подобных идей в реалиях конкретной страны, например — этой, у которой, как будто бы заметил Александр III, «только два верных союзника … армия и флот»; сиречь — ополовинило бы её силу.

(Впрочем, всё говорит о том, что именно такую цель они и преследуют, с большой вероятностью насаждая свою идеологию по заданию иностранных разведок, скажем, связь того же Дугина с французами общеизвестна, как и происхождение соответствующих идей от Ж.-Ж. Руссо.)

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 12/22 ➡️

Вообще же понятие традиции «несколько» относительно: скажем, та, к которой стремился Платон, во многом отождествлялась им с устройством жизни в Спарте, воображаемой им невероятно древней, при том, что из того же Гомера этого заключить никак нельзя. Вот и согласно Михайлину (2006) она, «судя по всему, в архаический период была вполне „нормальным“ полисом … и только на переходе к ранней классике претерпела своеобразную „архаизирующую“ революцию и превратилась в тот феномен, который веками и тысячелетиями грел душу авторам консервативных утопий».

То же касается гоплитского ополчения, которые греческие консерваторы предпочитали флоту, полагаемому ими поветрием. Последние сто лет принято считать, что оно возникло между ок. сер. VII и VI вв., всего лишь за два века до Платона, жившего в V-IV вв. Ergo, ни о какой додревности гоплитии говорить не приходится, Платон же оказывается типичным avant la lettre, ранним представителем, того, что мы назвали традизмом, который лишь заблуждается, воображая (или, хуже, прекрасно всё осознаёт, и лишь делает вид), что он поднял на знамя небывалую примордиальность.

Итак, как мы поняли, Атлантида представляет собой такой образ, которому, на взгляд Платона, ни в коем случае нельзя следовать, comme il ne faut pas. Греки вообще любили выводить антитезу правильному в назидательных целях: именно затем, скажем, Геродот приписывал различным племенам матриархальные устремления. Клас. С. Пембрук, согласно Видалю-Накэ, так объясняет «внутреннюю логику … концепции»: «полис, своеобразный „мужской клуб“ … греческие историки и „этнографы“ пытались обрисовать с помощью диаметрально противоположных ему образов и понятий».

Другое дело, что в нашем случае следует говорить о том, как справедливо оказалось предупреждение Ницше для тех, кто сражается с чудовищами, ведь, как мы помним, для Афин всё кончилось превращением в своего заклятого врага. Как это вышло?

Греция — страна довольно скалистая, бедная на почвы, что всегда было проблемой для греков, оттого вынужденных выращивать не хлеб, но дорогие товары на продажу, и тем развивать торговлю. Это — одна из причин, почему там никогда не могло бы случиться деспотии азиатского типа, которая возникает вокруг насильного принуждения населения к сельскохозяйственной деятельности: это то, что Д.Е. Галковский называет «аквадеспотией», а Делёз — Urstaat.

Однако учитель Аристотеля был убеждён, что древние Афины были устроены как раз таким образом, который он полагал самым правильным и также выводил в своём «Государстве»: то был полис, «в отличие от современного Платону скалистого возвышения, располагавший плодородными землями» в изобилии, благодаря чему «был чисто аграрной республикой».

Всему этому, уверяет Платон, пришёл конец вследствие великой катастрофы, которая стала кульминацией конфликта Афин прошлого с Атлантидой: как он пишет, «ныне его холм оголен … землю с него за одну необыкновенно дождливую ночь смыла вода … когда одновременно с землетрясением разразился неимоверный потоп… И вот остался … лишь скелет истощенного недугом тела».

«Страна превратилась в скалистый полуостров», подытоживает Видаль-Накэ, «теперь Афины обречены на морскую жизнь и все, что с ней связано: политические перемены, торговые связи, империализм», а главное — историческое развитие, ненавистное Платону. Полис в его глазах теперь как бы прекратил существование, ведь ему, как замечает Ницше, было присуще почитать «изменение, смену, вообще становление доказательством кажимости, признаком того, что должно быть нечто вводящее нас в заблуждение».

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 13/22 ➡️

От средневековых легенд фэнтези унаследовало почтение к редким образчикам высококачественных доспехов и оружия, и в ещё большей степени это верно для RPG, где за таковыми идёт самая настоящая охота. Чтобы это было интересно, артефактам следует быть ручной и штучной работой. Здесь вновь не подходят римляне, производившие для своих армий броню с промышленным размахом. Легионы, закованные в штампованную броню, тем самым представляют собой безликую силу, и потому тоже в фэнтези годятся только в роли врага.

Уже у Толкина созданное массово носят одни только орки, да и в другом мы у него наблюдаем взаимосвязь империи с промышленностью. И хотя Мордор так напрямую не называется, он империю всё же подразумевает — впрочем, против очередного заблуждения, вовсе не ту, которую Рейган в своё время обозвал «империей зла», не СССР, но всё ту же Британскую. Подобно тому, как Оруэлл изображал в своей бессмертной антиутопии вовсе не отечественный «совок», но схожие тенденции в своей собственной стране, так же поступал и Толкин, который крайне не одобрял изменений постиндустриального характера и вообще был луддитом, видящим идеалом «старую добрую Англию», выведенную в виде зелёной идиллии Шира. Можно даже сказать, что он противопоставляет хорошую Англию-королевство и дурную её же как империю, выводит στάσις: внутреннее противостояние.

Вот и у Сапковского империя, которая скорее злая, чем нет, хоть и проигрывает-таки союзу королевств в военном плане, затем всё же одолевает их экономически, тем самым производством массовых, качественных и недорогих товаров.

Королевства в плане внешней политики — это больше про личность правителя, и даже договоры в их случае заключаются не между странами, но владыками, при этом очень важны личные взаимоотношения последних. Если случается война, часто она оформлена как ссора властителей, которые как бы привели с собой на стычку очень много соратников. С экспансией у королевств всё так себе, а когда она всё же случается, то зачастую даже не нарушает границ: тогда устраивается, скажем, личная уния.

Итак, королевство «знает своё место», различает «своё» и «чужое» и на последнее претендует лишь изредка, в порядке как бы исключения. Империя же зачастую мыслит ровно противоположным образом: так, римляне полагали, что их государство вообще не должно знать конца, а его нынешние в любой момент времени границы — явление временное. Согласно Овидию, «земли народов других ограничены твердым пределом; Риму предельная грань та же, что миру дана».

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 3/7 ⤴️➡️

Вот и на TvTropes подмечают, что «центральная определяющая амбиция империи — это власть над миром (галактикой/Вселенной)», «она нацелена на покорение всех своих соседей и превращение через завоевание в единственную сверхдержаву». В конечном итоге империя не приемлет соперников, альтернатив, полагая сам факт их существования временным недоразумением, медленно, но верно его прекращая.

Вот почему для империи характерна вечная война: по Плутарху, «в Риме Янусу воздвигнут храм с двумя дверями; храм этот называют вратами войны, ибо принято держать его отворенным, пока идет война, и закрывать во время мира. Последнее случалось весьма редко», согласно собственным словам Октавиана, до его рождения — всего дважды. Без конца воевала и Французская империя, а уж об успехах в этом начинании империи Российской достаточно говорит уже сам её размер. Одного этого качества достаточно, чтобы сделать империю неисправимым злом в наш век, когда принято всячески поносить то, что Гераклит называл «отцом и царём всех» (правда, этим и ограничиваясь, собственно прекращать воевать никто не собирается).

Приобретённым землям короли не привыкли навязывать своего образа жизни, как правило, одаривая полной автономией. Они вообще не слишком-то централизованы, но страдают от пресловутой «феодальной раздробленности». Империя же к администрированию подчинённых территорий относится много серьёзнее, зачастую стараясь утвердить единообразие и истребить уникальность провинций. При этом она ещё может следовать одной из идей, которые в наши дни называют очередным ругательным словом «глобалистские».

Так, римский manifest destiny заключался в романизации варваров, иначе говоря, их тотальной ассимиляции. Преобразуя встречные народы по своему образу и подобию, древние следовали принципу из «Апокалипсиса сегодня»: «Мы здесь для того, чтобы помогать вьетнамцам, потому что в каждом узкоглазом сидит американец, который хочет выбраться наружу». Французская же империя, в свою очередь, несла миру идеалы революции.

Однако фэнтези ближе «средневековый застой», а утверждение империей единообразия, навязывание ею неких общих идеалов, угрожает одному из ключевых качеств жанра — контрастности. Ведь путешествуя по произвольному миру фэнтези или RPG, мы, как правило, встречаем очень непохожие друг на друга народы, часто ещё и нечеловеческие, и их экзотические культуры. Всему этому изобилию унификация грозит смертью («к счастью», распад империи снова запускает самобытность в отделяющихся провинциях, стремительно обращающихся в те самые королевства). Тем самым империя враждебна уже самому сеттингу фэнтези, ей противостоит сама структура местного мироздания на онтологическом уровне.

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 4/7 ⤴️➡️

Одного этого качества достаточно, чтобы сделать империю неисправимым злом в наши дни, в век, когда принято всячески поносить то, что Гераклит называл «отцом и царём всех», при этом отнюдь не прекращая оную штуку устраивать: меняется лишь то, что она, а именно война, ныне стыдливо обзывается как-либо иначе, пытаясь соответствовать тенденции, например — «операцией», или иначе в том же духе.

Таковы требования эпохи «гуманизма»… правда, как заметил Ницше, «люди, знавшие другую жизнь, более полную, расточительную, бьющую через край, назвали бы это иначе, быть может, „трусостью“, „ничтожеством“, „старушечьей моралью“», ведь «наше смягчение нравов есть следствие упадка; суровость и ужасность нравов может, наоборот, быть следствием избытка жизни. Ведь только при избытке жизни могут на многое отваживаться, многого требовать, а также много расточать». Но это так, к слову.

К подчинённым землям империя тоже относится как-то «посерьёзнее», много сильнее заботясь об административной эффективности, старается утвердить единообразие в каждой провинции, истребить уникальность. Ей нимало не близка местечковость, но, напротив, как правило, присуща некая идея из тех, которые сейчас называют «глобалистскими».

Так, римляне, ассимилируя, или, точнее, романизируя покорённых, как бы преобразовывали их по своему подобию, придавали соответствие некоему образу. «Мы здесь для того, чтобы помогать вьетнамцам, потому что в каждом узкоглазом сидит американец, который хочет выбраться наружу». Вот и Французская империя несла миру идеалы революции.

Всё это довольно естественно: как замечал Ницше, «живое хочет распространять свою силу». Однако фэнтези, для которого характерен «средневековый застой». движение не очень приемлет, даже ненавидит.

Более того, насаждая своё и утверждая единообразие, империя отбирает у жанра одно из его ключевых качеств, контрастность: ведь, путешествуя по произвольному миру фэнтези, мы, как правило, встречаем очень непохожие друг на друга народы, часто нечеловеческие, и их экзотические культуры. Всему этому изобилию грозит смертью унификация («к счастью», распад империи снова запускает самобытность в отделяющихся провинциях, стремительно обращающихся в те самые королевства). Тем самым империя враждебна уже самому сеттингу фэнтези, ей противостоит сама структура местного мироздания на онтологическом уровне.

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 5/7 ⤴️➡️

Но это ещё не всё, можно посмотреть и того глубже. Тогда окажется, что неприязнь к империям есть, кроме прочего, следствие явления, при котором обидчик очерняет жертву, пытаясь оправдать своё злодеяние. Этим злодеем оказывается Католическая церковь, которая на заре своего существования, постепенно расширяя влияние любой ценой, совершенно выела изнутри Западную Римскую империю, подобно тому, как жемчужная рыбка привыкла поступать с морским огурцом. В конечном итоге от империи не осталось ничего, а в бывшей столице воцарился тот самый папа, приняв титул, который прежде носил главный римский жрец.

Вернее, почти ничего: исключением стал всё тот же «глобализм», который, напротив, стал важным приобретением в арсенале идей Папского государства. Ведь это только в наши дни условный «правый» христианин что у нас, что на Западе, скорее всего противится пресловутым «глобалистским тенденциям», превознося «право на самоопределение» — тогда как прежде заявленной целью этой религии было не останавливаться, покуда не будет крещён вообще весь мир. (Похожим образом, к слову, желание большевиков начать «мировой пожар революции», чтобы случилась «земшарная республика советов» со временем схлопнулось до намерения строить «социализм в отдельно взятой стране». В итоге в наши дни национал-сталинист считается чуть ли не консервативным мировоззрением.)

C точки зрения папы устройство христианского мира не подразумевало подлинной суверенности кого-либо, кроме самого понтифика, все прочие полагались ему подчинёнными или же временными недоразумениями. Что-то напоминает? Ну разумеется…

Согласно преп. Дж. Фиггису (1923), «в Средние века Церковь была не одним из государств (a State), но единственным настоящим государством (the State)», «т.к. альтернативное общество не признавалось», а «гражданские власти были не более чем полицейским отделением церкви». «Последняя унаследовала от Римской империи теорию об абсолютной и универсальной юрисдикции высшей власти и развила в доктрину plenitudo potestatis папы Римского, который являлся верховным вершителем закона, источником благочестия, включая королевское … и единственным земным источником легитимной власти … высшим „судьёй и властителем“ народов, блюстителем международного права».

Таким образом, власть королей как минимум de jure являлась как бы лишь инструментом, внешним органом папского Престола, причём последний очень старался, чтобы так было и de facto. Империю же он не без оснований видел конкурентом, ведь каждая из них так или иначе пыталась стать эпигоном Рима со свойственным ему modus operandi — тем самым, который папа любовно припас для себя одного.

В первую очередь ненависть понтификата была направлена на ту часть империи, которую Церкви угробить не удалось — Восточную, известную также как Византия. Как уверен П. Браун (1971), когда в 517 г. император ВРИ Анастасий принял делегацию из Рима, стало понятно, что «католическая Церковь на Западе … стала чем-то вроде колонизаторской силы на неразвитых территориях, считая себя обязанной распространять свои взгляды, силой, если придётся, в упорствующим в заблуждениях „мире“». Ничего этого нельзя было сказать о Византии, в чём и состояла претензия легатов, заявивших Анастасию, «что он должен утверждать католическую веру в своих провинциях с решительностью крестоносца». Анастасий же отвечал, что «не станет топить в крови улицы своих городов, чтобы навязать мировоззрение одной группы жителей другим», не собирается «объявлять вне закона половину империи».

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 6/7 ⤴️➡️

Здесь стало хорошо видно, продолжает Браун, что «средневековая Западная Европа была подчинена идее воинствующей Церкви; Византия, стабильная и единая империя, несмотря на известные там проблемы, будучи опытной и искушённой в политике консенсуса, полагалась идеалом „церковного мира“». Под конец император обратился к папе со словами: «Вы можете бороться со мной, можете оскорблять меня, но не можете повелевать мной». Он не мог придумать оскорбления более страшного, и о дружбе пришлось забыть. Византии этого уже никогда не забыли: вот и в RPG Dragon Age дурная империя срисована как раз с неё.

Кроме того, теперь империи можно было поставить в вину ещё и безбожность, недостаток религиозного рвения. Как уже было замечено, это в наши дни христианство легко связать с национализмом, все эти «русский — значит православный», а также понятие WASP, основа США. Тогда как прежде такого единства не было, и склонность империи предпочитать нацию религии не находила у папства понимания.

Позднее отношения наладились, когда император Юстиниан вознамерился вернуть Апеннинский полуостров в состав империи, и «византийские войска оставались в Италии столетиями, защищая интересы католической Церкви. В глазах Запада ВРИ существовала для осуществления военной протекции папства». Вот почему именно он, а не Октавиан, сообщает Браун, «был ролевой моделью для возрождённой Римской империи Карла Великого. Юстиниан стал прямым … предшественником идеи „Христианского содружества», Священной Римской империи, которая всегда должна существовать в Западной Европе, чтобы служить интересам папства и обеспечивать свободы католической Церкви».

Так благодаря Юстиниану папа решил, что при верном подходе империя всё же может, подобно королевствам, стать продолжением его воли. Вот почему он признал Карла Великого императором в 800 г., надеясь, что новообразованная СРИ будет во всём от него зависеть; как пишут Д. Норт и его коллеги (2009), даже «каролингское … возрождение было … сконцентрированным почти исключительно внутри церкви и её структуры».

Но прошли века, и СРИ тоже стала соперничать с папством, иногда даже свергая понтификов и назначая своих, а затем и вовсе, как считается, сошлась со святым Престолом в XI–XII вв. в т.н. «борьбе за инвеституру», в ходе которой императоры назначали папам альтернативу, т.н. «антипап», а те в ответ обидчиков экскоммуницировали, отлучали от церкви. В результате же этой схватки оказались бесповоротно подорваны власть и авторитет как папства, так и СРИ.

Впрочем, для нас важно другое: по всей видимости, именно тогда папы окончательно убедились, что с империями им не стоит иметь дела. Это, пожалуй, последняя причина, по которой фэнтези, так или иначе пытаясь воспроизвести средневековое восприятие реальности, привычно рисует империю великим злом и страшной угрозой.

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 7/7 ⤴️

На Платоне история затонувшего острова не только не заканчивалась, а ещё даже толком не начиналась. Впрочем, развитие концепта произошло не сразу, ведь других греков Атлантида практически не заинтересовала: согласно Видалю-Накэ, «большинство авторов над ней просто смеялись». Упоминая её в том или ином контесте, практически без исключения античные авторы ссылаются на Платона, что позволяет отмести как несуразную версию о том, что философ якобы не сочинил историю с нуля, а вдохновился неким древним, ныне утерянным источником.

В целом можно говорить о сбавлении скепсиса по мере удаления автора от Платона: так, например, Плиний (I в. н.э.) всё ещё резюмирует своё упоминание ремаркой «если верить Платону», его сомнение нарочито и подчёркнуто. А вот «последний из великих римских историков … Аммиан Марцеллин» (вт.п. IV в. н.э) , когда упоминает такое извержение, которое «поглотило остров „больше Европы“ в Атлантическом океане», уже «не выражает никакого скептицизма, не сомневается в реальности „фактов“».

Дальше становится только хуже. В последующий период, пишет Видаль-Накэ, «полным ходом шла гигантская трансформация … империя становилась … христианской». «Для античных мыслителей … это означало замену их мифологии и истории от гигантомахии до Троянской войны — еврейской … от Адама до рождения Христа»; «христиане, которые хотели быть … подлинным народом Израиля, думали, что история начинается не в Микенах или в Кноссе, но в Уре Халдейском, а продолжается в Иерусалиме».

Однако правильнее говорить не о замене, а о сращении новых идеалов и прежних, впрочем, с явным подчинением последних первым. Так, «Евсевий Кесарийский (III-IV вв.) и Климент Александрийский (II-III вв.) … признавали реальность Троянской войны и авторитет Платона», который при этом ими «объявлялся учеником … Моисея, якобы жившего до Ахилла. Этому „компромиссу“ … была суждена долгая жизнь — вплоть до XVII в.»

Оный восходит уже к Филону Александрийскому (I в. н.э.), эллинизированному иудею, «который пытался примирить в своем сочинении авторитет Библии, т.е. Моисеева закона, и греческих философов, от Платона до стоиков». Затем некто Нумений Апамейский (II в.) задался таким вопросом: «Кто есть Платон, если не Моисей, говоривший по-гречески?»

Это рассуждение распространил на Атлантиду некто, кого Видаль-Накэ характеризует как «последнего христианина Античности»: как его звали, точно сказать нельзя, ибо представлялся он купцом, а подписывался просто как «христианин». Он жил в VI в., и только в IX в. одна из рукописей впервые называет имя Косьма (Кузьма, Κόσμας) Индикоплов (Индикоплевст), что означает «человек Космоса, который плавал в Индию».

Кроме прочего, он печально известен как плоскоземельщик, — что, к слову, было вовсе не было таким уж исключением в то время… по крайней мере, не настолько, как нынешние апологеты христианства пытаются показать. Впрочем, взгляды ряда, гм, мыслителей, таких как как Евсевий и Василий Великий (IV в.), на этот вопрос не установить, т.к. они его вовсе не рассматривали, полагая вместе с научным исследованием вообще бесполезностью, поскольку «всё равно скоро умирать»: близок конец времён, Страшный Суд, обещанный Библией уже вот-вот.

А вот Лактанций (III-IV вв.) уже не просто уверял, что изучение астрономии «дурно и бессмысленно», но и объявлял концепцию шарообразности противоречащей равно Библии и здравому смыслу. Теофил (II в.) и Климент, кроме того, в открытую нападали на «языческие представления», идущие от пифагорейцев, видевших Землю шаром, замечая, что Библия, в частности, Gen. I.7, а также сведения из Исайи и псалмов, ясно рассуждают о небесной тверди. Иоанн Хрисостом (IV в.) в «Беседе о статуях» полагал Землю покоящейся на воде под небесной твердью (довольно характерно, что в отечественных переводах нужная глава обрывается чуть загодя).

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 14/22 ➡️