В общем, оба они весьма архетипичны, настолько, что вырисовывается явная дихотомия. Она, к тому же, по-своему точно воспроизводит стереотипное восприятие устремлений полов в отношениях, их репродуктивных стратегий, которые, как считается, преследуют во многом разные цели. Биология отчасти склонна соглашаться с этими наблюдениями, при этом, разумеется, всегда напоминая, что речь идёт о тенденции, о склонностях, а вовсе не о том, что всегда и постоянно всё обстоит так. Отдельно замечу, что настоящий текст менее всего пытается уподобиться чему-то в духе печально известной редукционистской галиматьи «мужчины с Марса, женщины с Венеры».

Итак, женщине скорее ближе создание, так сказать, гнезда, мужчине же — напротив, стремление всеми силами избежать необходимости осесть. Из этого непримиримого противоречия логически вытекает ситуация, которую выдуманная кем-то в нулевых фраза, часто приписываемая Александру Дюма-сыну, характеризует так: «Любовь — битва двух полов. Женщине надо защищаться сперва, мужчине надо защищаться после, и горе побежденным!» Сдача здесь на милость победителя противоречит самой сути Гермеса: если он осядет, уподобившись женщине, то просто перестанет быть собой. Он закончится, и вместо него в том же теле будет обитать уже некто иной.

Хорошо об этом рассуждал герой Анри Монтерлана: «Обыкновенный человек еще может жениться. Но сколько-нибудь выдающийся — это уже опасно! … [жёны] — источник забот, а у человека исключительного ум должен быть свободен … нужно быть совершенно независимым». Далее он признаётся: «Для меня невыносимо ощущение, что ты на привязи. Уехать за границу, в дальнюю экспедицию, скрыться в монастырь — все это, может быть, и не нужно мне. Необходимо лишь чувство возможности, отсутствия препятствий. Закрепление на каком-то месте просто убийственно … я бешусь от … принудительности отношений».

Именно чем-то в таком духе таким рисуется, что любопытно, νόστος, возвращение домой, которым логически завершается любое приключение, согласно что античным ритуалам взросления, что современным сюжетам, как это демонстрирует знаменитый «Путь героя». Путешествие, подходя к концу, нередко венчается женитьбой, и далее жизнь уже не представляет из себя ничего особенного. Марк Твен, заканчивая книгу о Томе Сойере, отмечает то, сколь трудно решить, где же ставить точку в случае истории, повествующей о молодых людях, тогда как тот, «кто пишет повесть о взрослых людях, тот знает точно, на чем она должна остановиться — на браке». I.e. это конец, завершение всего.

Всегда ли так было? Велик соблазн вообразить, что только ближе к нашему времени стала наблюдаться подобная картина, тогда как прежде брак представлял собой нечто совершенно иное. Этому, однако, противоречат сообщения древних греков, которые собрал Афиней. Правда, следует помнить, что все нижеприведённые авторы в самую последнюю очередь известны своей серьёзностью, и потому их слова отражают не доподлинные современные им реалии, но скорее некие умонастроения. Тем не менее, и их достаточно, чтобы увидеть, как последовательно проговариваются с древнейших времён и до наших дней одни и те же мысли.

У Менандра есть следующие строчки: «Коль ты в уме, не женишься, не распростишься с жизнью. Сам женился я. И потому жениться не советую». У Антифана же мы читаем следующее: «„Женился он“. — „Немыслимо! Расстались мы с живым и на прогулку собиравшимся!“» (559d). В другом месте его герои сокрушаются: «Несчастны мы, продавши за приданое свободу слова, радость, да и жизнь свою! Живем рабами жен мы в доме собственном». Того же мнения Эзоп: «В супружеской жизни жена — твой противник, который всегда при оружии и все время измышляет, как бы тебя подчинить».

⬅️⬆️«Мужчина номад, а женщина оседла?», 3/6 ➡️

Явление, о котором тут идёт речь, возможно назвать доместификацией, или же одомашниванием, по аналогии с тем процессом, которому человек подверг часть флоры и фауны, подчиняя оные цивилизации, преобразуя их под свои нужды. Однако и сам венец творения не остался в стороне, на него, по природе скорее охотника и собирателя, тоже охотились, спрессовывая в стадо за оградой: таким был генезис ранних государств. Вот почему, отмечает Дж. Скотт (2020 [2017]), их появление «было возможно только там, где население было со всех сторон окружено пустынями, горами или враждебной периферией», которые мешали бы ему бежать.

И только в Греции, как мы видели в другом исследовании «Эллинистики», произошёл некий синтез, в котором нашлось место и для кочевого если не быта, то духа. Окончательного решения этого вопроса жаждала тирания, и тут можно было бы спросить, не потому ли она, как заметил уже Аристотель, захватывая власть, заигрывала именно с эмансипацией (ἄνεσις) женщин, что оные по природе своей имеют склонность к оседлости: по словам Стагирита, характерным признаком тирании является «господство женщин (γυναικοκρατία) в семейном быту».

Заставить прекратить движение и «усадить в гнездо» деспоты пытаются и мужчину, тем самым как бы лишив подчиняемый полис его маскулинности, «обабив» его. Ровно так обстоят дела в законченно оседлых обществах: скажем, Геродот замечает, что «людей у персов много, а мужей среди них мало». Про тирана Аристодема тоже, по Плутарху, говорили, что он «единственный муж среди куманцев».

Более того, сообщает Полиэн, персидский царь царей, Кир, «когда лидийцы опять восстали ... послал Мазара Мидянина, поручив, чтобы, когда он завладеет страной, отнять у них оружие и коней и заставить их носить женское платье, и еще не учиться ни стрелять из лука, ни ездить верхом, а всем ткать и перебирать струны ... лидийцы, быв прежде самыми воинственными из варваров, стали самыми неспособными к войне», и тем перестали быть угрозой.

Согласно Дионисию, похожее устроил и Аристодем, захватив власть: вскоре он «решил, что незаметно подрастает немалая угроза для него» в виде сыновей убитых им граждан города; тогда он, «принимая меры предосторожности в отношении них, чтобы как-нибудь ... не замыслили что-либо против тирании ... решил изнежить посредством воспитания всю подрастающую молодежь города, упразднив гимнасии и тренировки с оружием, а также изменив образ жизни, который мальчики вели прежде. А именно, он приказал юношам носить длинные волосы, подобно девушкам, украшая их цветами, завивая и покрывая кудри головными сетками, надевать разноцветные и доходящие до пят хитоны, закутываться в тонкие и мягкие накидки и досуг свой проводить в тенистых местах … их сопровождали шедшие рядом няньки, которые несли зонты и вееры. И мыли их те же самые женщины … Таким вот воспитанием Аристодем губил мальчиков». Иными словами, чтобы обезопасить свою власть, он решил обратить мужчин в женщин, от которых совсем не боялся восстания.

Евгений Головин писал похожее: «Если кто-либо станет бунтовать … его всегда могут обвинить в легкомыслии, верхоглядстве, дилетантизме, авантюризме — по сути, в наличии мужских качеств. Отсюда унизительные компромиссы и страх индивида перед гинекократическими законами … который глубинная психология вообще и Эрих Нойман (1975) в частности именуют „страхом перед кастрацией“», тем самым, что осуществлялось порой даже буквально, но чаще — концептуально, ментально и психологически, пусть и не всегда так в открытую и лобовую, как в случае персов и Аристодема.

⬅️⬆️ «Мужчина номад, а женщина оседла?», 4/6 ➡️

Процесс, который лишает номадической активности, одомашнивает, нередко сравнивают с чем-то подобным: уже Ницше писал, что «нравственные чудища старых времен сходятся в том, что … „если глаз твой соблазняет тебя, вырви его“», отмечая, что подобное «„лечение“ есть кастрация». Увы! «Таково наше общество, наше прирученное, посредственное, оскопленное общество». Выхолощенность в нём скорее норма, при знакомстве с типичной жертвой которой скорее прочих приходит на ум пожелание в духе «grow some balls».

То, к чему стремились уже древние деспотии и тирании, с успехом продолжается и в наши дни. Кочевой элемент старательно вымывается из мужчины, что отмечает автор легендарного Стэнфордского тюремного эксперимента, психолог Ф. Зимбардо (2017 [2015]): «В вырождении мужчины участвует целая цепочка институтов, начиная от государства … и заканчивая учебными заведениями и семьей».

На первый взгляд деградация сильного пола принимает прямо-таки чудовищные масштабы. Если в былые времена для женщин существовали отдельные институты, где им читались упрощённые курсы (например, в Смольном), то ныне требования для поступающих иной раз занижают как раз мужчинам: приходилось наблюдать подобное для некоторых школ РФ и университетов Белоруссии.

Это подтверждает и Зимбардо: «По всем предметам на протяжении многих десятилетий отметки девочек-школьниц по всему миру стабильно оставались выше, чем у мальчиков … [на которых] приходится 70% неудовлетворительных школьных оценок», и «подобный разрыв … регистрируется по всему миру»: «мальчики чаще остаются на второй год и заканчивают школу с более низкими результатами, чем девочки», а «соотношение „неуспевающих“ мальчиков и „успевающих“ девочек составляет 2:1». «Девочки … опережают мальчиков на каждой ступени обучения, от начальной школы до университетского образования», а с 1981 года число дипломируемых женщин неуклонно становится всё больше, мужчин же — меньше. «Женщины получают сегодня около 60% дипломов бакалавра», пишет он, «и эта тенденция будет возрастать».

Некоторых здесь, конечно же, одолеет великий соблазн вернуться к тому, с чего рассуждение начиналось, решив, что приведённые сведения говорят в пользу феминизма, причём самых радикальных его форм, позволяя сделать вывод о том, что-де вот стоило только устроить кое-какое равноправие, как мужчины проиграли, и, выходит, раньше доминировали чисто из-за тотального угнетения женщин.

Увы для них, эта мысль разбивается вдребезги, стоит лишь изучить, как устроено сейчас образование. Сам Зимбардо задаётся вопросом: «Может, лучше записать в „отстающие“ не мальчиков, а сами школы?», и приводит такое мнение некоей учительницы, которое объясняет примерно всё: согласно ей, «учебный процесс скорее ориентирован на девочек. Это девочки, а не мальчики, могут сидеть смирно и подолгу „закрашивать область внутри линии“ и пр.».

Иначе говоря, оказывается, что учёба ныне лучше даётся женщинам исключительно потому, сколь убогой и монотонной она стала, рутинной, ориентированной на неподвижность, противную природе сильного пола, который, однако, пытаются к ней принудить: «Мальчикам гораздо чаще прописывают … медикаменты — просто ради того, чтобы они могли лучше соответствовать окружению девочек». «Лечат» их от мужескости и более радикальными препаратами… но о таких в приличном обществе лучше даже не упоминать.

⬅️⬆️ «Мужчина номад, а женщина оседла?», 5/6 ➡️

Итак, дело не в глупости сильного пола, но в деградации системы, в которой учёба стала в основном про усидчивость, где «дети буквально тупеют от бесконечной зубрежки», и уже «недалеко то время, когда интеллектуальный уровень учителей станет настолько низок, что они уже ничего не смогут дать своим умирающим от скуки ученикам». И если женщины готовы такое терпеть, то мужчины, бунтари по своей природе, не согласны. Вот почему, «начиная с 1980 г. … количество мальчиков, не желающих учиться, выросло на 71%».

Согласно распространённому мнению, в среднем отличий по интеллекту между полами нет, однако разброс в случае сильного пола выше: проще говоря, большинство женщин среднего ума, а среди мужчин много равно совсем дураков и особо выдающихся людей. Английское иссл. Deary et al. 2003 г. это подтверждает: согласно ему, мужчины выдаются в ту или иную сторону на 40% чаще женщин. Того же мнения другое, Arden & Plomin 2006, отмечающее, что эту особенность мальчики демонстрируют уже с 3 лет, а статистика из США на 1995 г., кроме того, сообщает, что таковы показатели у мужского пола во всём, что ни измеряй, женщины же значительную вариабельность показали лишь в 2 из 37 испытаниях.

Всё это только лишний раз доказывает мысль Монтерлана о том, что «мужчина почти всегда более ненормален, чем женщина, возможно, из-за своего большего развития». Р. Баумейстер (2010), согласно Зимбардо, «считает, что на протяжении истории человечества … женщины (по крайней большинство из них) старались не рисковать и не отрываться от толпы»: им «для того, чтобы найти мужчину, отца будущих детей, не приходилось плавать по неизведанным морям или открывать новые земли — они не оказывались там, где риск смерти был слишком велик … Мужчины же, напротив, действовали совсем по другим правилам … вероятность того, что мужчина отучится рисковать и будет прибиваться к толпе только ради продолжения рода, очень низка. Мужчина, желающий построить свою генеалогию, — это прежде всего человек предприимчивый, с богатым воображением, рисковый, находящийся в поисках чего-то нового».

Ярким примером подобного является колонизатор, который всегда был мужчиной, на новом месте испытывавший серьёзнейший дефицит женщин, которые отнюдь не спешили переселяться на новое место, и потому число их приходилось пополнять за счёт местных: поступали так и греки, и новоевропейцы, а похищение сабинянок римлянами и вовсе хрестоматийно.

Согласно Головину, «идеальное назначение мужчины — идти вперед, преодолевать земную тягость, искать и завоевывать новые горизонты бытия, пренебрегая жизнью, если под жизнью разумеют равномерное, многолетнее, рутинное существование». Вот почему женщины во все времена так любили бунтарей — ведь наилучшим мужчиной и будет кто-то такой, правда, уложивший своё восстание в продуктивное русло, визионер и гений, создавший нечто принципиально иное: изобретатель, философ, миллиардер. Собственно, само общество, считал Ницше, «имеет право на существование … лишь как фундамент и помост, могущий служить подножием некоему виду избранных существ», таких, как эти.

Во все времена они только и имели возможности оставить потомство, прочие же оказывались за бортом, чего не скажешь о женщинах, у которых с этим никогда не было проблем: биолог Дж. Уайлдер, согласно Зимбардо, «пришел к выводу, что наши предки на 67% состояли из женщин и на 33% — из мужчин»: суть тут в том, что «некоторые мужчины могли иметь общих детей с большим количеством женщин, но у большинства мужчин вообще не было детей».

⬅️⬆️ «Мужчина номад, а женщина оседла?», 6/6

Как же пыхтит новоевропеец, когда пытается приноровить к одному из своих же прокрустовых лож художественное произведение, которое хотя бы минимально сложнее привычного ему составленных по схемам и шаблонам попкорна. Ведь во всякой истории он обвык искать, пока не найдёт, до боли знакомую ситуацию: противостояние героя, сиречь того, кто делает всё правильно и как положено, и злодея, который, соответственно, поступает ровно наоборот, что и приводит последнего в финале к неизбежному поражению от рук первого.

Метод этот, понятно, годится лишь для сюжетов, оперирующих унаследованной у христианства чёрно-белой моралью, в любом ином случае степень упрощения быстро становится неприличной, совсем, даже примерно не отражающей сути явления.

При этом даже нет нужды брать в качестве примера историю, отличающуюся особой изощрённостью, можно обратиться и к тому, что лишь едва касается планки в этом отношении достойного: вот, скажем, в случае х/ф The Prestige (2006), как доводилось видеть, персонажа Бейла умильно кое-где пытались определить в «антигерои», а того, что играет Джекман — и вовсе опознать как некоего «антизлодея».

Вот какие своеобразные понятия приходится придумывать, вместо того, чтобы попытаться мыслить за пределами примитивной дихотомии: и ведь при всём при том на протяжении большей части фильма протагонистом выступает скорее последний, это он является трагическим героем, куда более, в общем-то, положителен, и разве только ближе к концу ресентимент доводит его до перехода морального горизонта.

В общем, сюжет явно не поддаётся столь грубому насилию, отказывается быть загнанным в рассматриваемые рамки. Тут мы, без сомнения, имеем дело отнюдь не с борьбой однозначно хорошего с несомненно дурным, но с противостоянием двух одинаково главных персонажей, — как, собственно, в жизни обычно такие ситуации и выглядят, где все мы себе протагонисты. Иными словами, всё по заветам древнейшего принципа μίμησις (собственно, вся пафосная «деконструкция» искусства, которую предпринимают разномастные «постмодернизмы», скажем уж начистоту, является банальным возвращением к нему: к тому, «а как оно в реальности бы было»).

Мы видим все признаки куда более древней манеры построения сюжета, не столь примитивной, не отравленной ещё перенятой христианством из зороастризма склонностью сводить всё к борьбе света с тьмой, но, напротив, наблюдаем сложную игру оттенков, характерную скорее для искусства античного, где у каждого была своя правда, происходило столкновение двух равноценных мнений.

Как пишет Ж.-П. Вернан (1990 [1972, 1981]), «[греческая] трагедия изображает конфликт одной δίκη [справедливости — Б.] с другой». Собственно, представление об однозначном, объективном «добре» вообще довольно монотеистично, тогда как у греков, продолжает исследователь, «отсутствует представление об абсолютном законе, основанном на строго определенных принципах и сведенном в непротиворечивую систему».

И ранее, уже у Гомера нет неправых: противником в произведении вроде как выступают троянцы, но они во многом выглядят лучше и приятнее, нежели греки, а кроме того, пишет А. И. Зайцев (1990), «именно в уста Гектора, а не кого-либо из ахейских воителей вкладывает Гомер слова, которые выглядят как прочувствованная формулировка его собственного мироощущения»: то есть мы видим всё то, что с таким трудом пытаются организовать сейчас, когда стараются добавить человечности врагу главного персонажа.

«Долония Александра», 1/5 ➡️

В то время как известная экранизация Troy (2004) по прежней привычке хоть кого-то определить в злыдни, остановилась на Агамемноне, явно в силу его конфликта с Ахиллом, в подлиннике же о царе царей не говорится ничего дурного, напротив, он выведен один из самых достойных и могучих персонажей, а в пресловутой ссоре оба поступают по-своему верно, «на том стоят и не могут иначе»: если выражаться сленгом современных MMORPG, старшего Атрида «облутили», лишив законной добычи, и таким пренебрежением поставили высокий статус под угрозу, так что теперь он просто обязан отыграться, что и делает — на самом крикливом, которым оказался как раз Ахилл.

В общем, как мы видим, возвращение к языческому взгляду на мир благотворно воздействует на сюжеты, — в силу банально того, что оно реалистично, и не страдает утопическим восприятием реальности: проблема, которую христианство делит с такими своими потомками, как марксизм и лево-либерализм. При этом не сказал бы, что прямо-таки наблюдается тенденция к улучшению, распространению древнего плюрализма, но скорее происходит как раз рецидив учения Академии, тех, кого Ницше окрестил «антигреками», а кое-кто ещё — «христианами до Христа», веривших, что существует истина, верная раз и навсегда, а тех, кто не согласен с ней, какой бы она ни была, сомневаться, следует подвергать преследованиям: кто не согласен со мной — тот и есть зло.

Однако то ли мейнстрим стал столь топорен, то ли этому кто-то помогает, но критически сдвигать бровь при виде него сейчас стало едва ли не модно, по крайней мере, среди молодых мужчин. В случае, если речь заходит об их кумирах в кинематографе, нередко это те, кто, говоря совсем просто, бросает вызов общестенному порядку.

В числе таковых особенно выделяется эдакая своеобразная триада: Джокер из кинокомикса The Dark Knight (2008), Тайлер Дерден из Fight Club (1999), and last, but not the least, Александр ДеЛардж из kino Clockwork Orange (1971). Бывало, что всех троих даже изображали в виде коллажа одного, но трёхликого, так сказать, человека, тем подразумевая, конечно же, глубинное сходство их персоналий, архетипичность.

Все они — бунтари, действующие наперекор устоям, тому, как следует поступать, а это и означает быть злым, если мы возьмём первоначальный смысл, слова: ведь, как писал Ницше, «в глубокой древности „злой“ означало то же, что „индивидуальный“, „свободный“, „самовольный“, „необычный“», поскольку «нравственность есть не что иное, как слепое повиновение обычаям, какого бы рода они ни были», более того, всё «новое … при всех обстоятельствах есть злое, нечто … силящееся ниспровергнуть … старые формы», и «лишь старое остается добрым», впрочем, об этом уже писалось.

Раз так, мы запросто сможем выставить иерархию этих фильмов от более приземлённого, обывательского и поверхностного, к менее, попросту взглянув на то, как там обращаются с соответствующим типажом, если таковой и правда возможно выделить, относятся к нему. В случае «Рыцаря», несмотря на определённые достоинства произведения, всё довольно плачевно: это откровенно отрицательный персонаж, противопоставленный благородному и праведному, который и является главным героем.

У «Клуба» всё много интереснее: тут речь идёт о стороне личности самого же героя, то, чем и кем он хотел бы быть, исчезает же она тогда, когда всё, что ему нужно и можно, он от неё усваивает, выбрасывается затем как отжившая своё; итак, здесь искомый типаж не дурен сам по себе, но есть то, к чему хотя бы отчасти следует стремиться. Наконец, в «Апельсине» искомый и вовсе без обиняков протагонист, тот, кому зритель, по задумке автора, должен сопереживать, что, впрочем, удаётся далеко не каждому.

Итак, мы немного видим сходства между этими тремя, кроме того, что они, согласно архаической, и, следовательно, поскольку она всегда консервативна, массовой морали, злы, а симпатию к ним большинство испытывает в силу, увы, лишь желания эпатировать, а также банального ресентимента.

⬅️ «Долония Александра», 2/5 ➡️

АПОФЕОЗ БЕЗГРАМОТНОСТИ: 25 ОШИБОК ВИДЕО «АРЗАМАСА» «ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ ЗА 18 МИНУТ»

В последние десятилетия становится всё больше т.н. «популяризации науки», явления, которое заявляет своей целью идеалы эпохи Просвещения, пытается (по крайней мере якобы) нивелировать разрыв между научными представлениями действительных специалистов и простых обывателей, в среде которых бытуют если и не откровенные заблуждения и дикие мифы, то как минимум отсталые взгляды, обрывки устаревших или изначально маргинальных теорий, нежизнеспособных за пределами породивших их идеологий (таких, как, например, марксизм).

Проблемой тут всегда было то, что под личиной «просвещения» нередко распространялось ещё худшее мракобесие, в силу иногда злонамеренности лектора, но чаще — его поверхностности и банального незнания. Решение ситуации казалось простым — нанять в «просветители» обладателей учёных степеней в вопросе не ниже кандидатской, ведь они-то точно не ошибутся, не так ведь? Или что?

Поступил так и некий «проект Arzamas», когда готовил видеоролик под названием «Древняя Греция за 18 минут», и тем только сильнее изумляет, когда встречаешь при просмотре всё тот же набор глупостей, который мог бы выдать законченный дилетант, никакого отношения не имеющий к академической науке, и легко опровергаемый чаще всего банальным обращением к первоисточникам (реже — знакомством с минимально актуальным/критическим взглядом по поводу тех или иных нюансов), а затем узнаёшь, что консультантом там выступил доктор исторических наук, и, более того, академик РАН, некто С.Г. Карпюк.

И дело не всегда (хотя и нередко) в банальном незнании им вопроса, — порой иначе как подрывной деятельностью, полноценной диверсией «популяризации» получившееся не объяснить, если сравнить то, что С.Г. вещает здесь, а также на «Постнауке» с его более ранними лекциями для студентов МГУ, в случае которых он нередко учил противоположному, куда более взвешенному, принятому академически и адекватному мнению.

Получившееся следует назвать «сборником заблуждений о Древней Греции», который, увы, оказался весьма популярным, на момент написания этих строк набрав свыше 8 млн. просмотров. При этом не раз доводилось слышать от специалистов в вопросе крайне невысокую оценку его, подобную и той, которую я сам изложил выше, однако в силу присущего, как правило, большинству их, равнодушия к тому, что там думают всякие массы, никто из них не спешил выступать с опровержениями, на которые, к тому же, требуется потратить немало сил и времени — признаюсь, и сам не ждал, что столько, написание нижеизложенного отняло куда больше оных, чем я планировал.

Меня, напротив, являющемуся известным исключением, кроме того, давно просили это сделать, и вот, наконец, готов результат, с которым вы можете ознакомиться по ссылке.

Последние два, однако, схожи ещё тем, что они тесно связаны с проблемами мужской самоидентификации в наши дни; но если Дерден является средством найти себя для героя, уже изуродованного одомашнивающим действием цивилизации, опять-таки, оказываясь в итоге всё же его противником, врагом, угрожающим самому существованию, то Алекс наш Делардж ничего подобного над собой сотворить не позволил, и лишён даже намёка на подчинение требованиям и нормам, прекрасен в своей обворожительной свободе и первобытной наготе нравов… по крайней мере, до поры до времени.

В отличие от прочих упомянутых, Алекс словно посетил нас, покинув сюжет глубоко древний, античный. Кое-кто воображает, что Кубрик в этом kino пытается показать нам некие «проблемы, имеющиеся в обществе», однако вовсе не подобное интересовало этого глубоко языческого режиссёра. Он разворачивает перед нами рассказ об эфебе, молодом юноше, проходящим становление по всем правилам, которые когда-то предъявлялись для получения аттестата зрелости.

Речь идёт о тех, кого компаративистика именует *kóryos: для этих индоевропейских молодёжных отрядов, ассоциировавших себя с волками-оборотнями, не существовало никаких запретов и устоев, но, напротив, они были буквально обязаны нарушать имеющиеся, в частности, указывает М. Ф. Корецкая (2014), в их случае ожидалось «мародерство, сексуальное насилие» и всякое такое прочее, а Р. Цебриан (2010) добавляет, что *kóryos в свободное время в основном «практиковал грабеж скота и женщин». Именно этому и посвящает своё время Алекс, чего не скрывает даже сам слоган исследуемого kino, который обещает зрителю the adventures of a young man whose principal interests are rape, ultraviolence and Beethoven, и не обманывает.

Так, в частности, ничуть не стесняется Алекс обращаться к сексуальному насилию, а ведь уж что-то, а это в наш век #metoo и подобного прочего точно спускать не принято; и тут уже совсем как-то неловко будет называть его героем, неправда ли? Однако же если вспомнить, что именно «Героем» Павсаний именовал того самого волка, точнее, оборотня, с которым столкнулась Красная шапочка, тоже замеченного в подобном, то, напротив, такое наименование будет весьма тонкой реконструкцией.

Напомню, что для представителя *kóryos, согласно В. Ю. Михайлину, всякая «женщина, попавшая на маргинальную, охотничье-воинскую территорию без сопровождения родственников-мужчин … лишается всех и всяческих … оберегов и становится законной добычей».

Впрочем, не всегда помогают и сопровождающие, да и место пребывания: например, разрушение до основания со всеми вытекающими вроде как безопасных для дам городов было своеобразным know-how, если не прямой специальностью этих оборотней. То, что для других считалось культурным, безопасным пространством, для волчьих юношей могло запросто восприниматься иначе, что показывает и Алекс сотоварищи, не единожды врывающиеся на протяжении фильма в чужие дома.

Часто вспоминают, что хотя Алекс и совершает чудовищные вещи, он один во всем фильме человек творческого склада, большой любитель композиций Ludwig van'а. А ведь бог-окровитель волчьих юношей в Греции известен в первую очередь именно а это: то Аполлон, патрон вообще всяких искусств, но в особенности музыки. Аналоги эфебов в других культурах тоже ценили её, в частности, хорошо известно, как уважали скальдическую поэзию викинги, а в те времена она всегда сопровождалась музыкой при исполнении.

Также и в Ирландии, согласно Б. Сержену (2003), местный *kóryos, именуемый фианной, при наборе в свои ряды требовал, кроме смелости и силы, также поэтических дарований. Упоминают о подобном и Д. Энтони и Д. Браун (2019).

Характерно, что зовут Алекса в точности так, как одного любимца сребролукого бога, виновника Троянской войны Париса, прозванного Александром, впоследствии с помощью патрона сразившего самого Ахилла. В некоем хеттском договоре царь Алаксанду клянётся в том, что будет соблюдать договорённости богом Апалиуной, и это первое упоминание обоих имён: столь сильной и древней является их связь.

⬅️⬆️ «Долония Александра», 3/5 ➡️

Даже в мелочах Алекс подобен греческому эфебу, ещё не познавшему взросления: так, в его трости запрятан нож, который показывается только в крайних ситуациях, а ведь такой, пишет А. Лома (2019), имелся у всякого проходящего инициацию юноши, исследователь даже выводит имя заглавного героя X песни Илиады, «Долонии», который как раз покрывает себе голову «кожею волка седого», от подобного оружия: «Греческое δόλων … происходит от δόλος … потайное оружие (кинжал либо стилет) … который использовался эфебами».

В те времена в подобном времяпровождении молодёжи не видели ничего дурного, напротив, его поощряли, по крайней мере, пока, сообщает Дж. Мэллори (2006), оно было направлено вовне. Так молодецкому задору давался выход, выпускался своеобразный пар: поскольку молодняк по природе своей склонна к бунтарству и борьбе с уствоями, а против общины так или иначе обитают потенциальные её противники, от перенаправления на оных деструктивного поведения юных обреталась двойная выгода.

Древние справедливо полагали, что серьёзным и правильным человек ещё успеет стать, когда достигнет зрелости, до той же поры следует в некотором роде представлять собой её противоположность: речь шла буквально о дихотомии, о нарочитом и радикальном противопоставлении, реверсивном поведении. В наши же дни подобное просто немыслимо, страстям юных не просто больше не потакают, но подавляют их довольно страстно, истребляют на корню, и ныне ребёнок с малых лет должен «вести себя прилично», стараться подражать взрослым.

Преследуются не только такие откровенно социально опасные наклонности, как у Алекса, но и вообще любая подвижность за пределами одобренной: как отмечает Ф. Зимбардо (2015 [2017]), на Западе уже с первого класса школы (или даже ранее, известны случаи от 2 лет) могут начать пичкать мальчиков психотропными веществами навроде риталина (запрещённого, к слову, в РФ) просто затем, чтобы они были более послушны, как он пишет, «сидели смирно». Это, видимо, и есть те самые «проблемы», которые по мнению некоторых, как упоминалось, Кубрик хотел показать.

Большее же своеволие, подобное описанному выше, которые, как отмечает В. Ю. Михайлин (2006), когда-то квалифицировались как «„статусные“ стратегии», попросту необходимые для того, чтобы быть уважаемым как собой, так и другими, сейчас и вовсе «заказаны … по определению»: они, «связанные с самореализацией в „зоне судьбы“, с обретением высокого маргинального статуса „городским“ сообществом чаще всего не приветствуются … вплоть до прямого подавления … в порядке уголовного преследования», что с Алексом впоследствии и приключается.

Теперь он преступник, а ведь этим словом характеризуется, как писал Ницше, «сильный человек, которого сделали больным. Ему недостает джунглей, более свободной и опасной природы и формы бытия … Его добродетели преследуются обществом; его живейшие инстинкты, которые он приносит с собою, срастаются тотчас же с угнетающими аффектами, с подозрением, страхом, бесчестьем … [он] принужден делать втайне, с постоянным напряжением, осторожностью, хитростью … то, что он лучше всего может и больше всего любит … постоянно пожинает от своих инстинктов лишь опасность, преследование, роковые последствия … Таково наше общество, наше прирученное, посредственное, оскопленное общество, что в нем сын природы, пришедший к нам с гор или из морских авантюр, неизбежно вырождается в преступника».

Итак, Алекса сажают в тюрьму, место, в котором вроде как перевоспитывают, учат «больше так не делать», — однако уже Фуко (1999 [1975]) замечал, сколь беспощадно статистика указывает на не просто низкую, но отрицательную эффективность заключения в этом плане, плодящего только рецидивистов. То же проговаривается и в самом фильме: за 2 года заключения у Алекса не наблюдается и намёка на исправление.

⬅️⬆️ «Долония Александра», 4/5 ➡️

ПРОЛЕТАРСКОЕ ЧТИВО

Автор этих строк в своё время не единожды имел сомнительное счастье столкнуться с людьми определённого склада, так сказать, background'а, которым, помимо прочих одиозных качеств, было присуща также склонность довольно презрительно относиться к такому искусству, в особой частности литературе, которое, как они его характеризовали, не «за жизнь». Речь идёт не столько о тех, кого и в Риме, и в СССР именовали «пролетарий», с которыми всё, в принципе, ясно, и ожидать иного было бы странно, но скорее о некоем старшем поколении в целом, ему зачастую такое отношение присуще вне зависимости от социальной ситуации.

Такие полагают явление, известное как fiction, или художественный вымысел, баловством, детским увлечением, предпочитая ему истории о жизни рабочих и крестьян и тому подобное — «вот это да», говорят они, «вот это про нас», «вот так мы жили». Если же произведение не посвящено тому, как поднималась целина или оставался зеленеть от зависти сам квирит Стаханий, оно, на взгляд подобных, не заслуживает интереса.

Более всего тут достаётся, конечно, фэнтези, которое более всех «оторвано от реальности», сочиняет совсем уж выдуманные миры — на моей памяти кое-кто из числа вышеописанных как раз с особенной страстью ненавидел франшизу Star Wars не за что-то ещё, а как раз за это, ведь там сюжеты происходят буквально в иной Галактике, это совсем не «за жизнь».

А что же древние говорят на этот счёт? Разве они не согласились бы с таким рассуждением? И разве древнейший, ещё греческий принцип μίμησις не требует от искусства как раз соотноситься и всячески подражать реальности?

Что же, такой принцип есть, но он всё-таки несколько об ином, а подобное пролетарское чтиво в действительности как раз ни в коей мере не относится к искусству, к тому, что уже возможно называть литературой, но находится на уровне, который предшествовал её созданию. Он был известен уже на Древнем Востоке, в частности, в Вавилоне и Египте, и тем ограничивался, и только греки, согласно д.ф.н. С.С. Аверинцеву (1981), «спасли слово», «изъяв его из житейского … обихода … положив … начало литературе». «В этом смысле», пишет он, «ближневосточная литература может быть названа» чем угодно, «только не „литературой“».

Таким образом, в СССР мы наблюдаем откат к древневосточному уровню, реазиатизацию. Подробнее обо всём этом читайте в свежем посте «Эллинистики» (на Бусти, бесплатно).

Как отмечал тот же Фуко, технология уже давно верная помощница пенитенциарных учреждений. Протягивает она руку и в случае Алекса, когда превращает его в тот самый «Заводной апельсин»: и вот уже Алекс подвергается особенно гротескной форме brainwashing'а. Ведь, согласно Фуко, ныне «система исполнения наказания в самых строгих ее формах уже не обращена на тело», теперь «искупление … должно быть заменено наказанием, действующим … на сердце, мысли, волю, наклонности», или, словами Г. де Мабли (1789), которого он приводит, оно «должно поражать скорее душу, чем тело». Это и происходит с Алексом, которого, так сказать, «программируют», отключая целые пласты его личности.

Опять же, всё по Ницше, предупреждавшему, что «нравственные чудища старых времен сходятся в том, что „если глаз твой соблазняет тебя, вырви его“», а общество «устраивает против страсти во всех смыслах резню: её практика, её „лечение“ есть кастрация. Она никогда не спрашивает: „как одухотворить, украсить, обожествить вожделение?“», но «во все времена ставила дисциплинирующий акцент на искоренении».

Кастрация — термин донельзя удачный для обозначения того, что происходит с героем, в котором, кроме склонности к насилию, также истребляют и сексуальность, и влечение к женщине для него теперь тоже невозможно, а заодно, походя, прививают и отвращение к музыке, совершая совсем уж законченное оскопление.

Нельзя не заметить, какую неизбывную радость доставляет эта процедура и вообще наказание как явление всем т.н. представителям закона и правопорядка в этом kino: для описания подобного отношения выдуман ёмкий термин self-righteous. Для них, собственно, это лишь ширма для того, чтобы предаваться первобытному садизму, в котором отнюдь не уступят Алексу, они лишь менее искренни, прямодушны в его проявлении, вынуждены искать социально приемлемые проявления. Менее всего удивительно, что в рядах полицейских затем обнаруживаются бывшие соратники Алекса по банде.

Собственно, между волчьими юношами и теми из них, кто был завербован государством себе на службу, всегда существовали понятные трения. Как пишет Михайлин, «на совершенно „собачий“ манер организована и система выражения ненависти к главному противнику — правоохранительным органам», где «самый устойчивый пейоративный термин — лягавые», а также «волки́, но волки́ позорные».

Как он добавляет, «тот же „стайный“ принцип четко виден в системе отношений между „черной мастью“ и ворами … пошедшими на разного рода сотрудничество с властью, да и в самом наименовании последних: суки». Итак, переход из одной «стаи» в другую происходит запросто, хотя и подлежит проклятию.

Впрочем, в книжной версии в итоге с Алексом приключается нечто ещё и похуже — к нему там как бы приходит осознание, что он-таки жил неправильно, и что пора переставать так себя вести, наконец, принимая навязываемые ему с самого начала правила игры, обращаясь-таки в обывателя.

На взгляд Кубрика, однако, подобная концовка противоречила бы всей идее произведения, и потому он предпочитает ей иной финал, такой, где герой не изменяет себе, но вновь возвращается на путь волка, и он явно всё ещё только в начале своего пути, ему предстоит ещё немало приключений. Этот Алекс предпочитает предлагаемому ему «исцелению» совсем иное: выяснив под конец, что он снова волен быть самим собой, преодолел промывание, он заключает: I was cured allright!

⬅️⬆️ «Долония Александра», 5/5

В апреле 2016 г. на YouTube вышло видео за авторством некоего «проекта Arzamas», наметившее амбициозную цель, заявленную уже в названии: за каких-то 18 минут набросать всю историю Древней Греции. Этот прямо-таки лаконский формат, здраво мыслится, и стал основной причиной популярности ролика, на момент написания этих строк в феврале 2024 набравшего уже свыше 8 млн. просмотров. Это подтверждают и ощущения публики, которыми она делится в комментариях, нередко признаваясь, что-де «узнала за минуты просмотра больше, чем за год обучения в пятом классе».

Последнее, конечно, понятный сентимент, учитывая тенденцию уровня образования во всём мире становиться всё хуже, однако дело, сдаётся, не столько в этом. Ведь обучение, хотя бы и в школе, — процесс трудоёмкий, забирающий немало сил и времени, здесь же можно нахвататься по верхам и получить иллюзию знания. Что щедро и предоставляется, на соответствующем уровне.

Впрочем, спартанская краткость не помешала изложению быть чрезвычайно ёмким по содержанию — но только в отношении количества чрезвычайно грубых ошибок, откровенных заблуждений и полного бреда на единицу времени. Такое там встречается в среднем даже чаще, чем раз в минуту, что для такого краткого экскурса действительно впечатляюще.

Что же именно не так с излагаемыми фактами в этом видео? Да буквально всё: это как попросту непонятно на чём основанные построения, прямо противоречащие первоисточникам и их обычным интерпретациям, так и когда-то верные, но давно уже вконец устаревшие представления, ныне отвергаемые в академической среде, наконец, откровенная идеология, заставляющая жертвовать фактами в угоду схемам.

Не секрет, что популярные представления о той или иной науке если и не представляют собой совсем уж глупости и стереотипы, зачастую довольно дикие, то уж точно трусят позади актуальной картины, отставая на десятилетия, а то и более чем на век. Однако разве пресловутая «популяризация науки» в своё время и не была задумана, чтобы как бы нивелировать разрыв между представлениями обывателя и специалиста?

Тут же мы видим способствование совсем обратному, нечто вроде намеренной диверсии… и считать так, как мы увидим несколько далее, есть свои основания. В этой перспективе популярность видео становится из блага его противоположностью, достойно сожаления. Особенно тревожно слышать, что иные учителя чуть ли не показывали его у себя на уроках.

Кто-то, конечно, может здесь возразить, что хотя и дурное получилось у «Арзамаса» «просвещение», но и такое лучше, чем ничего, и следует приветствовать уж сам факт того, что люд удалось заинтересовать историей Древней Греции, преодолеть, так сказать, первоначальное трение покоя. Мол, большинство этим и ограничится, и хоть что-то будет знать о древности, а тем немногим, кому захочется взглянуть глубже, не помешает тот факт, что знакомство ограничилось заблуждениями. Безупречная логика — по которой, правда, будет простительна и какая-нибудь «Новая хронология»…

В действительности потом таких приходится перевоспитывать, тщательно заменяя начинку разного рода заблуждениями на нечто стоящее, что всегда куда более сложная задача: уже Дион Хрисостом заметил, что «учиться трудно, но еще трудней переучиваться». Эпиктет был ещё менее оптимистичен: «Невероятно, чтобы некто начал учиться тому, в чем он мнит себя уже знающим». Так оказывается, что лучше бы уж люди вовсе ничего не знали, а разбираемое видео «Арзамаса» никогда не увидело свет.

#arzamas
«Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 1/18 ⤴️➡️

Ошибка №1: «Но ведь спартанцев [в битве при Фермопилах] было гораздо больше [чем 300]» (0:20–0:22), «вместе с ними натиск сдерживают ещё несколько тысяч греков из других полисов и … полукрепостные илоты» (10:13–10:19)

Заявление «Арзамаса», что Фермопилы якобы обороняло от персов «гораздо больше» спартанцев, не основано буквально ни на чём. Геродот, основной источник, упоминает лишь классическое: «Леонид пришел в Фермопилы, отобрав себе, по обычаю, отряд в 300 человек», то были «300 спартанских гоплитов». Немного иначе у Диодора, где «Леонид, царь спартанцев … заявил, что только одна тысяча человек должна следовать за ним в поход», однако и он отмечает, что это «лакедемонян одна тысяча», «а вместе с ними триста спартиатов», то есть всё то же.

Далее следует сразу же решить, что именно мы понимаем под «спартанцами» — сами они, без сомнения, относили к этой категории исключительно «гомоев» (ὅμοιοι), или «равных», тех самых спартиатов, иные же категории жителей так называться никак не могли. Среди прочих выделяют, например, периэков (περίοικοι), о которых, согласно П. Видалю-Накэ (2001 [1982]), «почти ничего не известно, за исключением того, что они являлись гражданами полисов, присоединенных к Лакедемонскому государству», а не его частью, т.е. никакими спартанцами не являлись. О рабски подчинённых илотах, понятное дело, тоже не может идти и речи.

Диодор, быть может, более прав, чем Геродот, и стоит принять уточнение, что «триста» сопровождались другими лаконцами, но отнюдь не спартанцами: то могли быть как периэки, так и илоты. Последние на войне могли исполнять роль оруженосцев и помощников, что было довольно характерной функцией греческого раба, если господин брал его на войну.

Это тем логичнее, если вспомнить, что эти самые отборные «триста» назывались «гиппеями» (ἱππεύς), то есть «всадниками» или же «рыцарями» (вот почему в англоязычной литературе их так часто именуют knights), хотя и сражались пешими в силу присущего большинству греков презрения к кавалерии. А ведь никто не станет уточнять, что, скажем, в некоей средневековой битве-де «рыцарей было намного больше», кивая в сторону их в разы более многочисленного «копья», того, которое lance fournie, т.е. всех тех, кто помогал и обслуживал конную единицу.

В пользу этого говорит то, что у Геродота есть об илотах: один из них «про­вел [спартанца] Еври­та в Фер­мо­пи­лы, но потом бежал, а Еврит попал в самую гущу схват­ки и погиб». Впоследствии, уже после сражения, когда персы осматривали убитых, они «вери­ли, что лежав­шие там мерт­ве­цы были толь­ко лакеде­мо­няне и фес­пий­цы (за них же счи­та­ли и ило­тов)». Итак, как удачно подытоживает М. Ф. Корецкая (2014), «отряд он [Леонид] берет из 300 человек … не считая илотов — но кто их считает?». Прямо как в описании летописцем «Ледового побоища»: «Пало чуди без числа, а немцев 400».

Что касается «нескольких тысяч греков из других полисов», которые помогали спартанцам, то это чистая правда, вот только неясно, кто когда-либо это скрывал. Ведь даже в знаменитом фильме «300» (2006) Снайдера, который так часто ругают, показаны и другие греки, участвующие в битве, и их явно больше, чем спартанцев, что даже вынуждает в какой-то момент Леонида похитить у плутарховского Агесилая фразу о том, что профессиональных воинов, а не ополчения, он вообще-то привёл много больше.

Геродот подробно перечисляет, из кого, помимо 300 спартанцев, состояли «эллинские … силы, ожидавшие в этой местности персидского царя», и таких действительно набирается несколько тысяч, ок. четырёх. Диодор же ограничивается упоминанием, что «остальных греков, которые были отправлены с ними [т.е. той тысячей] в Фермопилы, было три тысячи», явно основываясь исключительно на памятной надписи, выбитой позднее на месте сражения, которая, по Геродоту, гласила: «Против трехсот мириад здесь некогда бились пелопоннесских мужей сорок лишь сотен всего».

#arzamas
⬅️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 2/18 ⤴️➡️

Вот насчёт этих мириад, сиречь десятков тысяч, спорить можно и нужно, ведь представить 3 млн. персов в узком проходе довольно сложно. Обманывает памятник и в другом, называя всех, кто там бился, «пелопоннесскими мужами» — не из этого ли «Арзамас» сделал вывод о том, что спартанцев «было намного больше»? Что, однако, не помешало ему затем совершенно верно считать эти дополнительные тысячи явившимися «из других полисов»…

Впрочем, важнее другое: когда говорится о подвиге, который совершил отряд Леонида, имеется в виду последний, третий день битвы, когда эллины прознали про грозящее им окружение со стороны персов из-за того предательства Эфиальта. Теперь, когда их дело стало пропащим, по Геродоту, «Леонид отослал союзников, чтобы спасти их от гибели. Ему же самому и его спартанцам не подобает, считал он, покидать место, на защиту которого их как раз и послали»..

Диодор сообщает то же: «Леонид … приказал всем остальным грекам отходить … чтобы они могли бороться … в битвах, которые ещё предстояли; но что касается лакедемонян, сказал он, они должны остаться». Лишь немногих он удержал с ним, чтобы вместе лечь костьми: «он, имея всего не более пятисот человек, был готов встретить смерть во имя Эллады».

Итак, принести его великую жертву отряду «трёхсот» помогал совсем небольшой контингент союзных сил, даже не превосходивший их числом. Где здесь «спартанцев намного больше» или «несколько тысяч других греков»? Перед нами не что иное как подмена понятий и терминологический саботаж.


Ошибка №2: «3760 лет назад … на острове Крит … уже есть … трёхэтажные дворцы с водопроводом, канализацией и даже бассейном» (0:52–1:09), где «критяне … разглядывают цветочки, голубых обезьян и красивых женщин» (1:14–1:17)

Минойскую цивилизацию с самого момента её открытия сопровождала не стихающая и до наших дней контроверза. С одной стороны, озвученное «Арзамасом» — академический мейнстрим, с другой — это не гарантия истинности: совсем слегка далее будут примеры глупостей, за которых официальная наука могла цепко держаться, например, до 90-ых годов прошлого века, при том, что сомнительность их была очевидна уже в 90-ых позапрошлого.

Скажем, т.н. «дворец Миноса» на Крите в момент обнаружения представлял собой лишь руины стен высотой не более полуметра. То, как он выглядит сейчас — дело рук сэра Артура Эванса, который, согласно К. Гир (2010), в процессе мало что применял кроме бетона и собственного воображения. Гир убеждена, что слово «реконструкция» к данному случаю допустимо применять исключительно в кавычках, отмечая, что то впечатляющее сооружение, которое сегодня доступно взорам миллионов туристов в год, является лишь очень вольной фантазией на тему того, что там когда-то могло стоять.

В то же время этот новодел как внутри, так и снаружи вполне отвечает веяниям архитектуры нач. XX в.: в частности, она указывает на проявляющееся при определённом ракурсе «зловещее» сходство между ним и мавзолеем Ленина, выстроенным примерно тогда же. Вот и знаменитый тронный зал Гир сравнивает с творениями Ле Корбюзье, вдохновителя и идеолога такого явления как «хрущёвка».

И такой взгляд отнюдь не нов: скажем, Л. Палмер уже в 1963 г., рассмотрев все pro et contra, пришёл к выводу, согласно Гир, что Эванс «систематически подделывал свидетельства, чтобы они подтверждали его построения». В критическом обзоре (1969) Палмер «ведёт читателя из комнаты в комнату, полных недостоверных источников, шатких интерпретаций и переваренной реконструкции».

Однако современные реконструкции минойской цивилизации пока совсем не спешат заняться её критическим пересмотром. Более того, они даже не считают нужным предупредить о возможной ненадёжности. Вот и «Арзамас» не делает никаких различий между сообщаемыми сведениями в плане достоверности, не сортирует их, и затем точно тем же уверенным тоном повествует, скажем, о бесконечно более достоверно известной Пелопоннесской войне.

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 3/18 ⤴️➡️

Всё это способно научить зрителя чему угодно, но только не основному методу исторической науки — критике источников. Даром что для иных её периодов искусство выявлять фальсификации чуть ли не более развито (не говоря уже о том, что востребовано), нежели умение обрабатывать саму доподлинную, аутентичную информацию (за недостатком таковой).

Например, именно обстоит ситуация в случае с минойскими фресками: ведь на самом деле мы и понятия не имеем, что там рассматривали критяне, ибо почти все их настенные изображения восстановлены командой Эванса по тому же принципу, что и дворец, — буквально из ничего. К примеру, фреска «Капитан чёрных» («Captain of the Blacks») в начале «реставрации» представляла собой «не более, чем пару фрагментов, выкрашенных чёрной краской», сообщает Гир. Что, однако, не стало препятствием для нанятых Эвансом отца и сына Жиллеронов, которые известны тем, что «порой восстанавливали крупные и сложные сцены из крохотных фрагментов».

Верно это и насчёт знаменитых «Дам в голубом» («Ladies in Blue»), которые, продолжает она, «являются почти полным изобретением этих художников XX в.», о которых «известен как минимум один слух о том, что именно они стояли за массовым производством минойских подделок», а Жиллерон-ст., кроме того, «почти наверняка был важным связующим звеном в цепи между производителями подделок и музеями» (sic!). Что же, по крайней мере, он нанял компетентных людей…

Честно говоря, тут уже интересует, кто же именно снабжал «Арзамас» информацией подобного «качества». Установить это оказалось нетрудно: научным консультантом видео прямо указан некто С. Г. Карпюк, проф. РГГУ и науч. сотрудник РАН. Его же сборник лекций для студентов МГУ приведён в списке источников.

Действительно, он-то, как оказалось, и придерживается подобных своеобразных представлений — в чём можно без труда убедиться, ознакомившись с тем, чему профессор учил, выступая в том же 2016 г. для схожего ресурса «Постнаука». Его тоже, как и «Арзамас», погубила общая для «популяризаторских» проектов наивная убеждённость, что дело «просвещения» уж точно будет в шляпе, если пригласить сколь можно более дипломированных специалистов, которые уж точно знают, о чём говорят.

В том, что в действительно всё обстоит несколько не так, легко убедиться хотя бы на этом примере. Итак, на «Постнауке» С. Г. заявил всё то же: «Артур Эванс нашел роскошные сооружения, которые он назвал дворцами … Это были большие сооружения, Кносский дворец содержал до 300 помещений и располагался на трех уровнях, то есть там было три этажа. Это был скорее не дворец, а мини-город». Здесь он уже вводит публику в заблуждения, создавая ощущение, как будто бы Эванс минойские руины именно в таком виде и нашёл.

Встречаются у него там, впрочем, и много более одиозные заявления. Так, он утверждает, что на минойском Крите «жили индоевропейцы, не греки», что мягко говоря, не мейнстримная версия. С. Будин (2004), приводя все существующие в природе теории на сей счёт, такой не упоминает, добавляя, что в любом случае «к нынешнему времени мы не только не можем прочесть их язык, но даже не знаем, к какой языковой фамилии, если вообще к какой-либо, он принадлежал».

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 4/18 ⤴️➡️

Так зачем же Карпюк продвигает столь маргинальную версию? Ларчик открылся проще некуда: её доказательством занималась… его сестра, М. Финкельберг (2001). Она убеждена в наличии «высокой степени сходства между … минойским и ликийским [языками]», последний же как раз является индоевропейским. Ну и что перед нами, как не непотизм, a.k.a. кумовство, в его худших проявлениях? Довольно характерный момент, уже многое говорящий нам о личности консультанта. И это при том, что 19 годами ранее, в лекциях для МГУ, Карпюк утверждал совсем иное, а именно что «знаменитый Фестский диск написан на языке до-индоевропейских обитателей Средиземноморья».

Далее не раз ещё можно будет заметить, сколь его мнение того времени куда более взвешено, нежели то, с которым позднее так не повезло познакомиться «Постнауке» и «Арзамасу», а через них — и простым трудящимся.


Ошибка №3: «[На Крите] совсем нет крепостных стен. Похоже, критяне живут относительно спокойно» (1:10–1:13), тогда как позднее у греков-микенцев «города уже прячутся за шестиметровыми стенами. Жизнь тут совсем не мирная» (2:16–2:21)

Всегда было печально наблюдать, как этот сомнительный силлогизм некритично и совершенно бездумно повторяется из раза в раз, поскольку лично мне в первый же раз, когда я его услышал, пришло в голову простейшее и вместе с тем наилучшее возражение. Ведь если бы отсутствие стен действительно прямо коррелировало с мирностью, то самыми большими пацифистами из всех оказались бы спартанцы, чей город, как известно, вообще никак не был укреплён. Согласно Плутарху, когда «кто-то спросил его, почему у Спарты нет городских стен, Агесилай показал на вооруженных граждан и сказал: „Вот — спартанские стены“». Что со всей очевидностью не так, ведь воинственность Лакедемона, напротив, является притчей во языцах, а (не)укреплённость, таким образом, сама по себе слабо с ней связана.

Всё это, впрочем, и не важно, поскольку стены на Крите ещё как имелись, что не было секретом уже для Эванса, который ок. 1895 г., сразу же, как получил разрешение вести раскопки, пишет Гир, натолкнулся «на серию древних сооружений, которые … были интерпретированы как крепости». Тогда он писал о множестве «фортов», «бастионов», «насыпей» и «башен», рассуждал о «городе замков», упоминал «группу „циклопических“ укреплений», из чего делал вывод о том, что общество тех, кого он решил назвать «минойцами», было довольно воинственным (warlike, belligerent).

Лишь к 1897 г. он по идеологическим причинам передумал, и принялся выставлять древний Крит беспрецедентно мирным обществом, а к 1901 г. уже заявлял, что Кносс не знал «и следа сложной системы укреплений, характерных, например, для Тиринфа и Микен». Именно под влиянием подобной риторики со временем сложилась тенденция видеть минойцев и микенцев как некую дихотомию мира и войны.

С сер. XX в. и по 80-ые его годы, пишет Гир, археологи, занимавшиеся вопросом, и камня на камне не оставили от прежнего тезиса сэра Артура о «минойском пацифизме», а к концу века восприятие этой цивилизации и вовсе «совершило полный оборот». Тогда «воинственные … минойцы Эванса из его ранних интерпретаций были уже готовы вернуться» на страницы академических изданий, и это при том, что основаны они были «на тех же самых свидетельствах … которые Эванс же и обнаружил в 1895, только чтобы позднее отвергнуть».

Как мы видим, концепция Pax Minoica, названная так по очевидной аналогии с Pax Romana, но совсем в другом смысле, не имеет ничего общего с реальностью, основана буквально на подтасовках, на сокрытии фактов, в результате чего интерпретация стала представлять собой отражение реальности с точностью до наоборот. Для научного сообщества всё это не отнюдь не секрет: уже «к кон. 90-ых», заключает Гир, «минойский пацифизм был более или менее изгнан из уважаемой археологии». Из чего следует, что «Арзамас» так охарактеризовать трудно.

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 5/18 ⤴️➡️

Прошедших с той поры лет оказалось недостаточно, чтобы д.и.н. и академик РАН С. Г. Карпюк сумел актуализировать свои представления, вместо этого продолжив на «Постнауке» заявлять, что «микенские правители жили во дворцах, но не таких, как критские, а с огороженными стенами», «критская цивилизация была достаточно мирной … фрески носят очень миролюбивый характер … вообще отсутствуют сцены войн». И это при том, что упоминавшийся «Капитан чёрных» был реконструирован как изображение отряда чернокожих воинов под командованием минойца, что Эванс интерпретировал как армию, с помощью которой критянами была покорена материковая Греция, ничтоже сумняшеся позабыв здесь про их предполагаемый пацифизм.

С предполагаемой мирностью, к слову сказать, тесно связывали и другой аспект минойской культуры, который С. Г. тоже не забывает упомянуть на «Постнауке»: мол, на Крите «очень большую роль и в религии, и в государстве, очевидно, играют женщины». Действительно, своеобразный подход и тенденции их времени, согласно Будин, «заставляли ранних исследователей предполагать … [там] матриархат». Карпюк, к счастью, так далеко себе зайти уже не позволяет — ведь, как замечает Будин, сейчас уже всё «это считается маловероятным», что я подробнее рассматривал в соответствующей статье.

Вот такое «просвещение» несёт Карпюк в массы, а через него — и «Постнаука» с «Арзамасом»: здесь мы наблюдаем продвижение целой системы безнадёжно устаревших идей.

Убеждение, что именно грандиозное извержение вулкана якобы положило конец крито-минойской цивилизации, впервые было высказано С. Маринатосом в 1939 г., личностью, лишь едва менее одиозной, нежели Эванс, и им же страстно, даже фанатично, продвигалось до самой его смерти.

Как сообщает Дж. Антонопулос (1992), Маринатос считал, в частности, что «волны положили конец минойскому господству на море, повредили торговле, а пепел разрушил основанную на сельском хозяйстве экономику острова. Так минойский Крит был поставлен на колени суровой силой природы, и больше уже не поднялся». Это-то мнение, собственно, «Арзамас» и воcпроизводит, местами едва ли не дословно.

На первый взгляд теория выглядит весьма стройно, а корреляция между извержением и упадком напрашивается сама собой, ведь первое, как полагал Маринатос, а также до сих пор уверены его последователи, случилось ок. 1400 г. до н.э., и примерно тем же временем определяли начало заката минойской цивилизации.

Проблема в том, что если последняя дата осталась в целом неизменной, то время извержения было сдвинуто на значительный срок: так, сам Антонополус предпочитает «куда более раннюю дату … ок. 1550±50 до н.э.». Если катастрофа и вправду была такой страшной, как считали, 100+ лет для того, чтобы она возымела действие, звучат уже довольно сомнительно. В курсе о смещении датировки и «Арзамас», сопроводительная инфографика которого подсвечивает 1600 г. Что не мешает ему далее говорить о том, что на Крит «вскоре» приходят захватчики, хотя происходит это 150 лет спустя, ок. 1450 г.

С. У. Маннинг (2012), в свою очередь, замечает, что «знаменитое предположение» Маринатоса «было опровергнуто находками, полученными в ходе раскопок и других археологических поисков, проводившихся с кон. 1960-ых», под влиянием которых академическое сообщество «более или менее единогласно признало» датировать время извержения периодом LM IA, т.е. 1700–1625 гг., и, таким образом, между ним и упадком легла пропасть теперь уже без малого в 300 лет. В пользу этого говорит, например, радиоуглеродный анализ деревьев, найденных под слоем пепла, также изучение годовых колец у них же, а кроме того, содержание выбросов, характерных для таких извержений, в льдах Гренландии.

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 6/18 ⤴️➡️

Замечу также, что ни о каком «стометровом цунами» не может идти и речи: специалист по вопросу Дж. Парасас-Карайаннис (1974) уверен, что с какой бы силой этот вулкан ни извергся, он всё равно бы не сумел спровоцировать волны выше 50 м, и это ещё если сильно расщедриться. Тогда как Антонополус (1979) и вовсе называет вероятными лишь 30 м, хотя и этого хватило бы, как он признаётся, чтобы снести кое-какие прибрежные города, что, впрочем, не оказало особого эффекта. Эта деталь довольно характерна: выходит, что ни в небольшом, ни в крупном нельзя ожидать достоверности от Карпюка и «Арзамаса».

Э. Халлагер (2010) описывает последствия извержения как довольно умеренные: как он пишет, критяне без особого труда оправились от случившегося, и к концу LM IB, т.е. ок. 1470 г., «остров снова был богат и процветающ». «Таким образом», подытоживает Антонопулос, «оно не могло стать причиной гибели минойской цивилизации». Но тогда что? Уже Эванс предполагал, что то могло быть междоусобие, также весьма распространена версия с вторжением микенцев с материка. И правда, многое говорит в пользу человеческого фактора: согласно Халлагеру, характер повреждений, которым подвергались постройки, отчётливо демонстрирует, что уничтожались они далеко не бездумно, но следуя некоему принципу, замыслу.

Всё вышеизложенное кажется попросту неизвестным Карпюку, который на «Постнауке» преспокойно заявляет, что «в 1450 г. (sic!) происходит извержение вулкана на острове Фера к северу от Крита. Это оказывает отрицательное влияние на развитие критской цивилизации». Однако всё становится интереснее, если взглянуть, чему он учил своих студентов за 19 лет до этого, а именно совсем даже противоположному: «Раньше считалось, что … извержение послужило главной причиной заката критской цивилизации. Однако результаты последних раскопок не подтверждают это предположение».

Выходит, что ему всё прекрасно известно, и дело не в незнании, а намеренном искажении фактов в случае массовой аудитории, которой сообщается нарочито неверное, ровно обратное правильному. Тут уже не объяснить дело даже потаканием родственникам. Так что же перед нами? Какая-то диверсия «популяризации»?


Ошибка №5: «[Под влиянием извержения] часть Феры уходит под воду … видимо, так родился миф про Атлантиду» (1:41–1:45)

Уже один из первых историков, логограф Гекатей, хотя и полагал сказания эллинов «многоразличными и смехотворными», не отверг их полностью, но попытался примирить с исторической действительностью, рационализировать. Удаляя из мифа чудесное, он надеялся реконструировать доподлинную историю, не понимая всей бесплодности таких попыток.

С той самой поры его последователи, будь то древние или современные, нет-нет да попробуют нечто в том же духе. Например, когда Дионисий рассматривал легенду о Ромуле и Реме, он полагал, что это «неосведомленные писатели сочинили миф о [Капитолийской] волчице», тогда как на самом деле то была человеческая женщина очень определённой профессии — ведь, как пишет Плутарх, «волчица (lupa) на латыни и самка волка, и женщина, занимающаяся ремеслом блудницы». Однако он не мог ошибиться сильнее, и в действительности версия о волчице является куда более древней, восходя к общим для индоевропейцев сюжетам.

Вот и в XIX – нач. XX вв. находились те, кто отказывался понимать, что миф бесолезно пытаться «вывести на чистую воду», выдавив из него по капле выдумку и оставив только достоверную часть — которой зачастую там просто нет и никогда не было. В числе таковых особенно отличились т.н. «кембриджские ритуалисты», которые были убеждены, что мифы являются чем-то вроде примитивной исторической памяти.

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 7/18 ⤴️➡️

Так считал уже И. Бахофен, а также его последователи, что, собственно, в основном и легло в основу его детища, концепции первобытного матриархата. По их мнению, сообщает С. Джоргуди (1992), «мифологическая традиция в целом добросовестно отражает реалии прошлого», это — «наиболее прямая и подлинная передача реалий первобытного времени». Что, естественно, бесконечно далеко от истины.

Вот и в случае Атлантиды нет никаких оснований полагать, что этот миф существовал до Платона. А его несильно интересовали реальные события прошлого, которым он целиком предпочитал гипотетические построения. Поглощение Атлантиды водой, согласно Платону — это божья кара, которая грозит морским державам. Ведь море и всё, что с ним связано, философ глубоко презирал в силу ряда причин, которые будут изложены отдельно.

На эту тему исчерпывающе высказался Видаль-Накэ, которого, по иронии, советуют к чтению… на том же «Арзамасе». Более того, С. Г. Карпюк и вовсе является редактором упоминаемой книги. Тут начинаешь подозревать у консультанта некое расщепление, полноценное фрагментарное мышлении, альтернативой чему может стать только очень своеобразная злонамеренность.

Согласно Видалю-Накэ, «среди современных искателей платоновского континента особенно популярна гипотеза о связи гибели Атлантиды с катастрофой, произошедшей в середине II тысячелетия до н. э. на острове Санторин. Столь же абсурдная, как и все предыдущие гипотезы, она обязана своим появлением патриотизму греческого археолога С. Маринатоса и его учеников». Нюанс, пишет он в другой книге (2012 [2005]), заключается в том, что по мнению Маринатоса «легенда об Атлантиде была подсказана взрывом на Санторине, случившимся уже после (sic!) того, как Платон вернулся из Египта», а философ жил, напомню, в V–IV вв., а вовсе не в XV, XVI или XVII, которые полагают датами извержения. Да абсурд — это ещё мягко сказано!

Как пишет исследователь далее, «начиная с 1939 года в журнале „Antiquity“ Маринатос развивал гипотезу о разрушении минойской цивилизации в результате гигантского извержения вулкана Санторин … В ней предполагалось, что легенда об Атлантиде была подсказана взрывом на Санторине».

Отдельно замечу, что перед нами рудимент, огрызок первоначальной теории, которая в видении Маринатоса изначально и вовсе «помещала Атлантиду на остров Санторин (Фера) (sic!)», но в таком виде, конечно, «Арзамас» озвучить её постеснялся. А стоило бы, чтобы сразу всё стало с ним понятно.

И это несмотря на то, что уже за столетие до Маринатоса, согласно Видалю-Накэ, под всем этим вроде как уже была подведена черта, исчерпывающая всякие дальнейшие дискуссии: «В 1841 г. в своих знаменитых „Исследованиях о «Тимее» Платона“ … Тома-Анри Мартен … разобрал все гипотезы, выдвинутые разными учеными и полуучеными по поводу местонахождения исчезнувшего острова … он выражается предельно ясно: „По моему мнению, Атлантида не имеет отношения ни к истории событий, ни к реальной географии … она принадлежит к другому миру, располагающемуся не в пространстве, а исключительно в мыслях“. Нельзя сказать вернее! И я считаю, что давно пора оставить историю этих вымыслов именно там, куда ее определил Мартен, „первый (но не последний) человек, который кажется трезвым после стольких пьяниц“», как перефразировал некто Ж. Брауншвиг слова Аристотеля об Анаксагоре. Завязать с выпивкой, продолжая аналогию, следует и «Арзамасу».

Действительно, только плохо понимая Платона и его идею умопостигаемого, можно воображать, что его обязательно должен был вдохновить предмет из наблюдаемой реальности — того, что он определял исключительно как лживый, кажущийся чувственный мир.

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 8/18 ⤴️➡️

Ошибка №6: «[Микенцы] плавают и богатеют … почти все [их] таблички с письмом — это бухгалтерские отчёты» (2:56–3:02)

Что верно и для любой другой цивилизации, и не говорит само по себе о богатстве. Уже в Месопотамии, пишет Дж. Скотт (2020 [2017]), письменность спервоначалу использовалась исключительно для коммерческих и государственных нужд, и понадобилось до полтысячелетия, чтобы она нашла применение в культуре.

Согласно Ш. Парэну (1967), уже отец структурной антропологии К. Леви-Стросс «отмечает, что … первичной функцией письменной коммуникации было содействие эксплуатации человека, его порабощению», в первую очередь в смысле подсчёта того, что у него есть и, соответственно, можно отнять, хотя бы в виде налогов. Тогда как «использование письма в незаинтересованных — интеллектуальных или эстетических — целях вторично». В курсе об этом и Карпюк, на «Постнауке» подтверждающий, что таково «было первоначальное использование письменности».


Ошибка №6: «Легендарный Троянский конь, высадивший микенский десант в тылу врага» (3:20-3:22)

Перед нами очередная попытка как бы выпотрошить миф на предмет исторической истины, свести два параллельных мира, которые выделяли уже греки, воедино, тем самым подражая Гекатею. Хотя стоило бы Геродоту: у него, замечает Видаль-Накэ, «человеческая история … противопоставляется мифологии, которая изгоняется начиная уже с введения», где «отец истории» называет тирана Поликрата первым «из времени людей», царя Миноса справедливо отнеся к выдумкам.

Попыткам реконструкции Троянской войны от этого принципа приходится хуже всего, когда пытаются совместить рассказанное Гомером со всем тем, что рхеологии стало известно о бронзовой, минойско-микенской Греции. В результате, например, ахейских героев облачают в т.н. броню из Дендры, как поступал в своих реконструкциях уже П. Конолли. Впрочем, он даже греческих богинь зачем-то обряжает по критской моде, в т.ч. в плане гологрудости.

Броню из Дендры действительно могли носить греки во времена, когда, как считается, ок. 1250 г. помогали союзным хеттам вести войну против Вилусы, исторической Трои, однако у Гомера описаны совсем другие доспехи. Отличен у него и сам принцип военных действий, реалии которого им взяты из своего времени, IX–VIII вв. А, скажем, боевая колесница, реликт прежней эпохи, на которой когда-то разъезжали тяжело бронированные лучники, у него используется исключительно в качестве, который классически принято сравнивать с такси.

Буквально всё об этом сказал А. И. Зайцев (1990): «Пытаться извлечь из гомеровских поэм подробности исторических событий бесполезно; хотя героический эпос всегда отправляется от каких-то подлинных исторических фактов, эпос так трансформирует историческую реальность … что никакая реконструкция реальных событий на [его] основе … невозможна». К примеру, «мы не могли бы восстановить по русским былинам даже в общих чертах события истории Киевской Руси, если бы не знали их из летописей».


Ошибка №8: «Одиссей царь только потому, что у него больше коз и свиней … его дворец — деревянный сарай за частоколом с кучей навоза у входа … Его отец спит на земле в куче золы вместе с рабами» (4:13–4:24)

В кои-то веки Карпюк последователен, ведь ровно тому же он учил и на лекциях: «Повседневная жизнь гомеровской знати мало отличалась от жизни простонародья: Гомер описывает басилеев, обедающих вместе со своими рабами, царская дочь Навсикая стирает одежду своего отца»

Перед нами взгляды безумно устаревшие, будучи старше открытий самого Шлимана. Как пишет Р. Ю. Виппер (2006 [1916]), «историки и филологи в течение почти всего XIX в. сходились более или менее на том, что культура, отраженная в песнях Гомера, весьма близка к примитивной. Гомеровское общество считали долго классическим примером первобытного … состояния человечества. Признаков утонченности жизни, развития богатства, художественного ремесла, торговли, придворной жизни, неравенства имуществ и т.д., во множестве рассеянных в поэмах, как бы не замечали.

#arzamas
⬅️⬆️ «Апофеоз безграмотности: 25 ошибок видео „Арзамаса“ „Древняя Греция за 18 минут“», 9/18 ⤴️➡️