По мнению некоторых, этим влияние германцев не исчерпывалось. К примеру, некая Единая Церковь Бога, с такой страстностью домогавшаяся реиудаизации христианства, что отвергала даже Пасху, не говоря о Рождестве, среди аргументов, которые приводила, имела, пишет Бавлер, также такой: «Санта-Клаус есть аватар Одина и Сатурна». Это что ещё за ерунда, казалось бы? Причём тут Один?

Викканская жрица С. Фокс утверждает похожее: помимо очевидных глупостей навроде «солярного божества» и «Великой Матери», сомнительность которых уже здесь не раз разбиралась, она также упоминает факт ею почитания некого мужского бога, единого во многих лицах, среди которых называет, помимо прочих, Санта-Клауса, которого предлагает «вернуть … в его форме языческого бога … Одина, скандинавского Все-Отца, мчащегося по небу». В этом всём есть какой-то смысл?

На первый взгляд — отнюдь, и в сети даже можно отыскать впечатляюще поверхностные обзоры, силящиеся доказать, что такого быть не может, потому что не может быть никогда, а Один никак не связан с Санта-Клаусом. Вместе с тем говорить тут если о чём и можно, то разве только о некотором влиянии религии древних германцев, которая стала лишь одним из ингредиентов в котле, в котором готовилось это теперь подаваемое нам ежегодно варево.

Согласно П. К. Кершоу (1997), «имя Вотана связывали с призрачным воинством, которое очевидцы наблюдали ещё как минимум в нач. этого века [имеется в виду XX — Б.] по всей Германии, мчащейся бешеным галопом по ночному небу поверх полей и лесов и через деревенские улочки … известным как … Wütendes Heer (Неистовое воинство) и Wilde Jagd (Дикая охота)».

А. Тилле (1893) в свою очередь сообщает, что примерно с сер. XV в. германский фольклор начинает тесно связывать Рождество и wüthende Heer — что и неудивительно, ведь ежегодное буйство последнего, по Кершоу, приходилось обычно на всё те же 12 дней между Рождеством и Богоявлением.

И это не похоже на совпадение, скорее следует говорить об общих корнях Сатурналий и других схожих празднеств римлян с этими немецкими верованиями: речь явно идёт о чём-то, унаследованном явно ещё от праиндоевропейцев. В Новое же время происходит как бы повторное включение в праздник элементов, которые и так для него характерны: случилось как бы обновление, подобное естественным образом связалось с подобным. Так варилась каша вокруг совершенно не имеющего к ней отношения христианского топора.

Характерен уже тот момент, что, как и Санта-Клаус, Один во главе своей охоты мчится по ночному небу, и трудно при этом объяснить, что там делать христианскому святому. Причём делает он это, пишет Кершоу, иногда не на коне, а в повозке или даже на санях.

Уже О. Хофлер (1934) заметил, по Кершоу, «что у этих призрачных воинов под предводительством Вотана … имелся двойник в виде вполне живых объединений бьющихся в исступлении воинов, юношей из плоти и крови, пребывающих в культурном содружестве с умершими воителями прошлого их народа» (Ibid. 32). Подобные мужские союзы были известны всем индоевропейцам ещё до их разделения, и, согласно реконструкции К. МакКоном (1987), назывались *kóryos, у германцев же они носили имя männerbünde; обо всём этом, впрочем, подробно уже при случае рассказывалось.

Кроме прочего, такие союзы были известны тем, что извечно старались одержать победу ещё до начала сражения при помощи психологического оружия. Для этого они внушали ужас предполагаемому противнику, регулярно притворяясь армией мёртвых, становясь как бы земным эквивалентом Дикой охоты.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 11/13 ➡️

Как объясняет Кершоу, «в самой природе умерших лежит тот факт, что их нельзя увидеть», и этой же невидимости представители *kóryos добивались, нося маски, «при этом сюда относится не только предмет, скрывающее лицо. Самой примитивной формой маски было простое раскрашивание … тела», которое практиковали, к примеру, описанные Тацитом гарии, которых Кершоу определяет не как отдельное племя, но именно молодёжный союз.

Простейшим способом этого было просто вымазать лицо сажей, и тут на ум немедленно приходит помощник Синтерклааса по имени Чёрный Пит, характерный тем, что сейчас называют blackface. Некоторыми считается, что он никогда и не был негром, но, по сюжету, лишь испачкавшимся как раз сажей от использования каминной трубы.

Другим вариантом было «ношение … шкур, свисающих до пят … [такие] маски представляли собой … звериную голову с раскрытой пастью, в которой виднелось лицо носителя». Эта особенность männerbünde — одна из самых известных, она тесно связана с их оборотничеством, которое проявлялось в том, что они воспринимали себя зверями, чаще всего волками, но бывало, что и иными, например, медведями… в точности как это делает уже упоминавшийся Медвежатник.

Многовато как-то совпадений, неправда ли? даром что хороший детектив в них и вовсе не должен верить… Или же нет, напротив, они все крайне косвенные? Что же, есть и другие.

Переодевание в животных, по-видимому, было важной частью Рождества, при этом языческое происхождение обычая было очевидным, и потому сурово преследовалось Церковью: согласно Бавлеру, «церковные соборы, папские буллы и покаянные книги снабжали священнослужителей списками прегрешений», где среди примеров поведения, недопустимого для отмечающих этот праздник, особо осуждается ношение одеяний, имитирующих звериный облик.

Также фольклористы уже в нач. XX в., в частности, К. Мейли (1927), сумели, рассказывает Кершоу, «связать языческий культ мёртвых и святочную культуру масок». Последние всегда играли столь значительную роль в справлении Рождества, что без них его невозможно было представить. В этом контексте хорошо известны наши колядки (название которых, возможно, напрямую происходит от слова «календы»): обычай, когда молодёжь наряжается и ходит от дома к дому, выпрашивая угощение.

Его полным аналогом у англосаксов является т.н. mummering (иначе mumming), при этом антиквар Дж. Струтт (1801) уверяет, что название это происходит от таких слов, как дат. mumme и голл. momme, означающих «скрываться за маской». И действительно, в том и состоял modus operandi празднующих: «mummeries обычно случались во время рождественских праздников; если участники не могли достать маски … они красили лица». Полидор уже в 1513 г. упоминает, что «англичане … встречают праздник Рождества … масками», а прежде него, как считается, достоверной истории острова просто не существует.

Всё это напоминает другой обычай англосаксов, trick-or-treating, который осуществляется на Хэллоуин, столь ненавистный уже отечественным фундаменталистам. Как мы, однако, видим, этот заморский праздник явно имеет общее с Рождеством происхождение, разве что ещё теснее переплетён с культурой *kóryos. Выходит, что какой-нибудь Тим Бёртон с его Nightmare before Christmas (1993) зрит глубоко в корень — и, более того, имя Sandy Claws, под которым тамошние герои знают Санту, он, согласно Бавлеру, действительно когда-то носил.

Разумеется, со всем этим последователи Иисуса также страстно боролись: к примеру, в Англии о запретах масочной культуры известно как минимум со времён Генриха VIII (Ibid. 22), а вообще же уже Трулльский собор 692 г. требовал, чтобы из христиан в этот день «никто не носил комической, сатирической или трагической маски».

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 12/13 ➡️

Напоследок следует сказать о самом, пожалуй, ключевом элементе празднества: им без преувеличений является танец, который мог как сопровождать масочные процессии, так и осуществляться сам по себе. Как бы то ни было, можно с уверенностью сказать, что никакой иной аспект Рождества не встречал такой неприязни и сопротивления со стороны Церкви, как этот.

Уже Иоанн Хрисостом в IV в. уподоблял происходящее на Рождество вторжению из ада, обличая, среди прочего, танцы. Также и участники Трулльского собора, в принципе осуждая празднование календ, заявляли, что «желали бы их исчезновения из жизни правоверных», в частности, «танцев, совершаемых во имя тех, кого греки … звали богами … в древней и антихристианской манере».

Танец вызывал у христианства такие сильные чувства всё потому же, что он также унаследован от männerbünde. Сам Индра, гомологичный Одину и прочим ипостасям многоликого бога юношеских союзов, особо известен как танцор, как и его спутники, индийский аналог Дикой охоты, маруты (Kershaw 139). В Германии же подобные танцы, пишет Кершоу, встречались ещё в нач. XX в. и «в основном исполнялись на Рождество и Седьмицу, тогда же, когда [показывалась и] Дикая охота».

Учитывая, какая сейчас в определённой среде ведётся имитируется борьба с «чуждым влиянием», стоит задуматься, как бы выглядело посконно христианское, не знающее и капли язычества справление Рождества/НГ? Ну, для начала такого праздника бы просто не существовало… Но даже если он бы всё же и был, для его описания, как и всего христианства, лучше всего подойдёт опять-таки Оруэлл: в его антиутопии герой полагает, что «самое характерное в нынешней жизни — не жестокость ее и не шаткость, а просто убожество, тусклость, апатия. Оглянешься вокруг — и не увидишь ничего похожего ни на ложь, льющуюся из телекранов, ни на те идеалы, к которым стремятся партия», которые обещали «нечто исполинское, грозное, сверкающее», но ничего этого не предоставляли. Прямо как заявленные высокие ценности, которые якобы нёс Иисус, тогда как действительной реальностью стали Тёмные века.

Как и позднее у большевиков, здесь в основе тоже лежала идея «отречёмся от старого мира», которому на смену должен прийти другой, выстроенный на утопических идеях, основывающихся не на реалистичном восприятии реальности, но wishful thinking. Когда очень быстро выяснилось, сколь мало из обещанного реализуемо, а обещания не спешат сбываться, пришлось экстренно допускать к жизни прежние обычаи, искать с ними сосуществования, — ведь без них, как оказалось, никуда, ведь потому они и были в ходу, что являлись самыми эффективными и жизнеспособными из всех прочих. Борьба же на истребление в долгосрочной перспективе неизменно заканчивалась поражением не для древнего, но всегда новодела.

Комплексный же персонаж, возникший из откровенно легендарного святого под влиянием в т.ч. образа Одина, теперь известный как Санта-Клаус, не имевший в себе практически ничего христианского, в свою очередь, стал одной из вех, озаривших выход из этого царства тьмы. Он стал чем-то, совершенно чуждым тому страшному культу, который обрушил прежний мир во мрак, но, совсем напротив, — последний он помогал прогнать.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 13/13

Как приготовить Амледа. Не секрет, что свои произведения Шекспир, как правило, основывал на творческом переосмыслении действительно происходивших событий. Менее известно, что исключением из этого правила не является и «Гамлет»: ведь про некоего Амледа из ютов (племени, что как раз в Дании) Саксон Грамматик (XIII в.) сообщает нечто до боли знакомое. Как и Гамлет, он, опасаясь дяди, уже умертвившего его отца, притворяется слабоумным, выжидая удачного момента для отмщения.

Другое дело, что история самого Амледа, в свою очередь, поразительно, а вернее, подозрительно напоминает ещё одну, много более древнюю, известную, в частности, в изложении Тита Ливия (I в. до н.э.): «Луций Юний … сын царской сестры Тарквинии … в свое время, услыхав, что виднейшие граждане … убиты дядею … решил: пусть его нрав ничем царя не страшит … с твердо обдуманным намереньем он стал изображать глупца … и даже принял прозвище Брута — „Тупицы“, чтобы … выжидать своего времени».

При этом сходства историй не ограничиваются одной только общей сюжетной аркой, но наблюдаются и в мелочах. Например, когда Брут посещает Дельфы, он оставляет там намёк на подлинное положение дел, принося «в дар Аполлону золотой жезл, скрытый внутри полого рогового», и такой же изготавливает принц Датский Ютский.

В конце концов Амлед раскрывает свою игру посредством пафосной речи, до крайности напоминающей ту, которую, согласно Дионисию, изрёк Брут: «Суждение вас обо мне, как о полоумном, было ложным и создано … лично мною … [чему причиной] был страх за жизнь, ведь Тарквиний, едва взойдя на трон, обрек на смерть моего отца, чтобы овладеть его состоянием … и старшего брата … погубил … Несомненно, он не пощадил бы и меня … если бы мне не пришло в голову прикинуться недоумком».

Столь явные подобия принято называть историческими дублями, и не нахмурила бы лоб при их виде разве что та жертва «популяризаторов науки», которую они уже сумели отучить от пытливости. Для того ведь они и придумали такие пугала как «апофения» и pattern recognition bias. Никто из них на самом деле отнюдь не стремится, но даже опасается воспитывать у простого трудящегося критическое мышление.

Предупредить соответствующий тип размышления им любезно помогают также те, кого они вроде как полагают естественными врагами, обзывая «фриками», «антинаучными мракобесами» и т.д. В авангарде тут идут авторы «Новой хронологии», которые, рассуждая о дублях вроде нами рассмотренного, устраивают диверсию, поступают нарочито нелепо: например, на основании того лишь факта, что Иван Грозный при крещении получил имя Тит, они отождествляют его с императором Титом Флавием. Это очевидная глупость здесь на своём месте: ведь нет лучше метода, чтобы поддержать мейнстрим, нежели маргинализировать оппозицию. Так выходит, что с «обскурантами» «популяризаторы» в действительности пребывают в отношениях по Гегелю, практикуя единство и борьбу противоположностей.

Серьёзные исследователи, правда, на всех вышепоименованных не обращают ровным счётом никакого внимания, почему-то и далее преспокойно полагая, что не только Амлед уподоблен Бруту вполне намеренно, но и что вообще все такие дубли возникают по одному принципу. Классическое объяснение этого состоит в том, что в те времена, мол, самостоятельная ценность всякого события оценивалась значительно ниже, нежели его сходство со значительным предшествовавшим, которое оттого крайне преувеличивалось. Особенно этим страдают всякие хроники (вроде ирландской «Книги захватов»), содержимое которых грубо подогнано под Ветхий Завет. Кроме того, история вообще мнилась склонной по поводу и без зацикливаться, подобной змею-самоеду, οὐροβόρος.

Согласно более радикальной и куда менее академической интерпретации, об истории определённых периодов просто очень уж мало сохранилось, отчего по большей части её приходилось додумывать впоследствии, такими вот «заплатками» порой «латая» ткань повествования.

#iskander
«Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 1/16 ➡️

Вне зависимости от мотивов, по которым так вышло, результат один: мы не можем быть уверены, осталось ли во взятом нами сюжете и ему подобных «исправленных» хоть что-то от их изначальности, исторической истины, или они же все представляют собой лишь историесодержащий продукт. При этом многие народы только либо преимущественно в таком виде и знавали Клио, отчего с уверенностью судить об их прошлом по-хорошему и нельзя…

Ещё в XVIII–XIX вв. не принято было церемониться по этому поводу с выводами: Э. Гиббон приходил к выводу, что «искусство и гений истории … никогда не были известны азиатам, которым неведомы законы критики» («Упадок и гибель Римской империи»). Также и Гегель (1993 [1822–30]) был уверен, что «Китай и Индия находятся … так сказать, за пределами всемирной истории», и, хотя там «имеются очень древние предания … у них нет истории». То же верно для арабов и других восточных народов — всех их он полагал «неспособными к историографии», будучи убеждён, что у них «нельзя искать того, что мы называем исторической истиной и правдивостью, рациональным».

Соглашавшийся с ними Энгельс, в то же время, к «внеисторическим» (geschichtslose) народам отнёс и ряд европейских; если, однако, воспринимать это понятие не географически, но социокультурно, как временное своеобразное состояние упадка, в каковом случае Средние века оказываются как раз «реазиатизацией» Европы, когда азиатами стали все.

А им не иметь истории только логично, учитывая, что она — изобретение Европы, которое появляется впервые, как и всё остальное, лишь в Греции. Иным же народам, как правило, присуще отношение, которое описывал уже Лукиан в своём труде «Как правильно писать историю»: «Эти люди, по-видимому, не знают, что у … поэтических произведений одни задачи и свои особые законы, у истории другие … это большой — вернее, огромный — недостаток, если кто не умеет отличать … и начнет вносить в историю принадлежащие поэзии украшения, мифы и похвальные речи и свойственные им преувеличения».

Конечно, и грекам с римлянами зачастую бывало в этом отношении далеко до идеала. Собственно, история самого Луция Брута тоже весьма сказочна, — как и, возможно, вообще всё, что известно о Вечном городе эпохи царства, а то и вовсе, скажем, до Первой пунической войны. Как замечает Р. Ю. Виппер (2016 [1908]), «наиболее скептичные исследователи решаются начинать достоверную историю Рима лишь с III в. до Р.X., а во всей … переданной истории … предшествующих столетий готовы видеть лишь политико-исторический роман, сочиненный поколениями конца республики».

Как сообщает М. Витби (2008), также и Каллисфен, описывая деяния Александра, явно намеренно искажал события так, чтобы создать аллюзию на сказания Гомера, которого великий македонец, как известно, весьма чтил — отчего, делает вывод исследователь, «различение „реальности“ и её репрезентации обречено быть непростым». Впрочем, передаёт Лукиан, совсем уж далёкую от реальности выдумку Александр попросту утопил в Гидаспе «со словами: „И с тобой бы следовало сделать то же, Аристобул, за то, что ты [пишешь в этой книге, что] … убивал слонов одним ударом“». Вот и описание смертного одра Юлиана Философа/Отступника, по Витби, неспроста столь напоминает последние моменты Сократа, но, «по-видимому, намеренно старается отразить жажду императора походить на своего кумира». Впрочем, во всех упомянутых случаях речь идёт всё же во многом об Азии — событиях, удалённых во времени и/или пространстве от той самой, классической Античности, так что тезис страдает несильно.

Всё это, напомню, никакой не секрет для специалиста по эпохе, но рутинные реалии его с ней работы, о чём я уже подробно писал, приводя в качестве примера скептицизм того же Виппера, не увидевшего никакой проблемы в том, чтобы крайне невысоко оценить достоверность сведений, затрагивающих Афины VII–VI вв., даже если они исходят от таких титанов, как Аристотель и Плутарх.

#iskander
⬅️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 2/16 ➡️

Если уж и этим нельзя особенно доверять, то чего ожидать от непосредственных, несомненных азиатов уже совсем не в переносном смысле? Там всё должно быть совсем уж плохо, не так ли? Однако там мы видим вместо этого, напротив, глубокую распущенность в отношении критицизма: на явные дубли принято обыкновенно попросту закрывать глаза. Но, может, в том-то всё и дело, что тем, кто изучает историю того периода, прекрасно известно, что за бездна открывается, стоит им только распахнуть веки?

В этом отношении особенно любопытно изучить такое (по понятным причинам) популярное в отечественных реалиях явление, как монгольские завоевания XIII в. Критический подход в отношении их запредельно маргинализирован «рассуждениями» в духе далекоидущих выводов из названий по типу «Тартария» на картах раннего Нового времени, или же оперирующих какой ещё похожей чепухой.

На первый взгляд куда более основательная критика, к которой прибегает известный ревизионист Д. Е. Галковский, на деле ничем не лучше в силу сомнительности ключевого принципа, заключающегося в свообразной дедукции, при которой выводы делаются на основе общих положений, которые как бы и не нуждаются в доказательстве. Например, вместо того, чтобы деконструировать источники об эпохе, из чего логически вывести её сомнительность, здесь принят полностью противоположный подход, при котором некоторые эпохи уже, заранее отнесены к недостойным доверия, на основе чего бракуются связанные с ними источники.

Вот и империи Чингисхана по Д. Е. быть никак не могло потому, что кочевники на такие завоевания просто не способны, что, в свою очередь, попросту аксиома. Показательно, что аналогичной является и, мгм, методология самого простого обывателя, твёрдо убеждённого, что простого «здравого смысла» в духе «не может быть, потому что не может быть никогда» вполне достаточно для радикального скептицизма и пресловутого «немоглизма». Например, именно так им объявляются логистически невозможными походы монголов.

Лишь в самом лучшем случае такие громкие обобщения здесь следуют хоть каких-то частностей — при том, что и этот когда-то вполне законный, а то и основной modus operandi в антропологии, в сер. XX в. был низложен структурной революцией К. Леви-Стросса. Критикуя своего коллегу Б. Малиновского и его тогда мейнстримный метод, по которому «на основании эмпирических исследований какого-либо общества можно достичь универсальных объяснений», исследователь (2001 [1958]) обозначает его как «своеобразное сочетание догматизма и эмпиризма», который трудно не обвинить в «упрощенчестве и априорности». Sic! Вот почему наши дни принято рассуждать лишь о конкретных случаях, воздерживаясь от сочинения на их основе верных на все случаи жизни законов — ведь такие по определению всегда будут приносить факты в жертву обобщению. Как и обещал Лиотар, в постмодерне метанарративам не осталось места.

Основательный же подход занялся бы конкретикой, обратив внимание на собственно первоисточники, сообщающие о монголах. Историческая критика за последние полвека их не раз баловала их вниманием, причём её вивисекция порой была довольно сурова.

Новый подход не обошёл стороной даже такую «священную корову» как «Яса Чингисхана» — свод законов, поколениями служивший незаменимым источником сведений о законодательстве древнего государства. Как сообщают монголоведы Н. Н. Крадин и Т. Д. Скрынникова (2022 [2006]), ранее было «принято считать, что наиболее подробные сведения о составе Ясы … содержатся в трактате египетского писателя XV в. ал-Макризи», где, собственно, «черпали информацию … все интерпретаторы». Однако примерно полвека назад «Д. Айалон (1971–73) убедительно показал, что все сведения о Ясе — вымысел автора», а кроме того, «Сокровенное сказание монголов», один из основных текстов, вовсе «не содержит такого понятия, как „Яса Чингис-хана“».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 3/16 ➡️

Само же это «Сокровенное сказание», иначе «Юань(-чао) би-ши», содержит кое-что ещё более интересное. Как из него следует, Чингисхан, готовясь к походу на Хорезм в 1219 г., из-за недостатка собственно монголов был вынужден призвать под знамёна другие народы, затребовав войска с покорённых им тангутов. Однако их правитель, почуяв слабину, ответил сакраментальным: «Коль у тебя не хватает сил, так незачем быть каганом!». Несколько похожее, хотя и не совсем, у Плутарха некая старушка говорит Филиппу Македонскому, услышав, что у него нет времени рассудить её: «Тогда нечего быть царём!».

Совпадение? Вполне может быть… тем более, что сходство на этот раз весьма условно, ведь смыслы и контекст весьма различны. Да и к тому же уже Фукидид в своей «Истории» приписывал историческим лицам вовсе не то, что они действительно говорили, но сочинял их речи на основе того, что те примерно могли содержать. А кроме того, эта ἀπόφθεγμα уже в Античности была бродячим сюжетом и τόπος κοινός: сам же Херонеец приписывал её также Деметрию, а позднее Стобей и Дион — Антипатру и Адриану соответственно. Могла ли она дойти, в процессе заметно изменившись, до монголов?

В пользу заимствования по-своему свидетельствует тот факт, что надёжность оного «Сокровенного сказания» как источника по мнению специалистов весьма сомнительна. Так, А. Вэйли (1964) характеризует её «как практически ничтожную (nil)», содержание же полагает «легендарным сказанием, а не историей». Согласно же И. де Рахевильтцу (2004), «реальная ценность этого труда лежит не в его историзме», ведь речь идёт об «искусном смешении исторического повествования и эпической поэзии, в котором регулярно и неожиданно переплетаются факт и вымысел». «Отделение чисто исторические факты от полу- или целиком выдуманных в „Сокровенном сказании“ — задача … зачастую попросту неосуществимая», а «ряд характерных эпизодов … мог в действительности быть просто выдуман … будучи вдохновлён народной молвой и сказаниями.

Впрочем, «Сокровенное сказание» было написано и не для того, чтобы рассказывать о том, «как было», но дабы учить, «как надо», формировать нужное мировосприятия у монголов эпохи их великого завоевания. Однако этого предназначения оно выполнить попросту не могло, поскольку, согласно С. Камоле (2015), долгое время ни в коей мере не было достоянием общественности, оставаясь тайным, доступным для глаз лишь узкого круга родственников Чингисхана: отсюда и название. Эдакие «Протоколы каракорумских мудрецов». К счастью, было другое произведение, его в искомом качестве заменившее — хотя и не совсем то, которое можно было бы здесь ожидать…

В 1934–1954 гг. некто В. Г. Ян(чевицкий) составил трилогию «Нашествие монголов», удостоившуюся сталинской премии. В ней автору, кроме прочего, удалось убедительно передать незримое присутствие того, кому по сюжету довелось стать невольным вдохновителем всей затеи. Имя ему — «Искандер-Руми, непобедимый завоеватель вселенной», более известный как Александр Македонский.

Казалось бы, что перед нами, если не пример художественного улучшения в чистом виде? Однако ничуть не бывало, и здесь Ян, напротив, отличился впечатляющей (тем более для своего времени) проницательностью. Ведь не только монголы, но и другие кочевники и даже иные оседлые тех времени и местности, подтверждает Камола, буквально сходили с ума по своему Искандеру, во всеуслышание лелея мечты хотя бы отчасти ему уподобиться. Правда, свои представления о великом они черпали явно не там, где это делает наш современник, но преимущественно из крайне своеобразного труда — точнее, неисчислимых его вариаций, именуемых в совокупности обычно просто александрийским романом. Это — сочинение по мотивам жизни и деяний великого македонца, назвать которое лишь псевдоисторическим — будет сильно ему польстить.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 4/16 ➡️

Не вызывает сомнений, сообщает К. Доуден (2019), что мы говорим «о самом успешном романе Античности», ведь факт существования 80 версий на 24 языках говорит сам за себя: превзойти подобную популярность под силу затем оказалось одной только Библии. Его авторство традиционно приписывали Каллисфену, ученику и племяннику Аристотеля и по совместительству придворному летописцу Александра. Хотя его собственные записи до нас не дошли, они были использованы теми же Аррианом и Курцием Руфом для собственных трудов, в наши дни выступающих в качестве основных источников об Александре.

Однако даже самого поверхностного знакомства с этим романом достаточно, чтобы понять, что на Каллисфена при его написании опирались в самую последнюю очередь. Да и составлен он был куда позднее IV в. до н.э.: его первоначальную версию принято датировать ок. 140–340 гг. н.э. Вот почему его автора теперь принято определять как неизвестного, именуемого не иначе как Псевдо-Каллисфен. При этом литературные качества получившегося труда Доуден характеризует как «крайне сомнительные», называет его «хромым стилистически и нечасто возвышающимся выше среднего», таким, где «хронология и география совсем запутаны», а «факты и неумелые выдумки ничтоже сумняшеся переплетены».

Правда, уверяет Доуден, всё так и задумывалось, поскольку греческий роман как жанр последовательно демонстрирует подобный уровень… что, вероятно, крайне поспособствовало его уже упоминавшейся популярности — ведь так это работает и в наши дни: то, что рассчитано на самую широкую аудиторию, просто обязано не превышать уровня наихудшего её представителя.

Дальнейшая история романа довольно своеобычна, поскольку переписчики в его случае, против более или менее устоявшегося обыкновения, не только не стремились сохранить оригинал, но, напротив, старательно его «улучшали» согласно своему умению и пониманию, таким образом дав сочинению несметное число соавторов. Можно даже сказать, что мы имеем дело с симулякром всех симулякров, ведь всё, что до нас дошло, отмечает Доуден — это «копии, снятые с копий копий», и так до бесконечности.

Учитывая, что александрийский роман распространился буквально по всему свету, дойдя даже до Малайзии, нет ничего удивительного, что знали его и в Монголии. Согласно Камоле (2015), известен как минимум один монгольский манускрипт XIV в., содержащий версию романа, однако регулярно приписывать Чингисхану деяния Александра начинают уже в XIII в. Ещё ранее, в период с XI в. по XIII в. его alter ego Искандер Двурогий или Зу-ль-Карнайн «становится центральной фигурой для целого ряда этиологических сказаний, распространённых у кочевников Центральной и Внутренней Азии». Исследователь уверен, что «следует по крайней мере допускать возможность того, что роман был тем основанием, на котором монголы XIII в. выстраивали свою коллективную идентичность». Что сразу же резко снижает шансы случайности возможных сходств, — а также показывает, что поп-жвачка формировала быт и нравы народонаселения задолго до наших дней.

Итак, возможно сказать, что монголы задумали написать как бы очередной fanfiction в бесконечном ряду тех, что были посвящены великому македонцу — разве что не пером, как другие, но мечом. Чем напоминают, пожалуй, дона Кихота, разве только подрастерявшего гротескность. Любопытно ещё, что даже такой законченно недалёкий жанр как супергеройские комиксы, конкретно DC, выводят Александра и Чингисхана одним человеком — неужели всё настолько на поверхности?

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 5/16 ➡️

Впрочем, монголы были далеко не первыми из тех, кто задумал осуществить imitatio Alexandri: иранская традиция никогда не забывала того, кто вверг во прах империю Ахеменидов. Правда, спервоначалу она ожидаемо оценивала это событие крайне негативно, согласно М. Казари (2023), буквально демонизируя Александра, которого будто бы толкнул на его завоевания сам Ариман. Однако затем мы наблюдаем «его трансформацию из вероломного узурпатора в персидского царя»: теперь ему мечтают уподобиться как иранцы, так их соседи тюрки. Как следствие, сочиняется немало трудов по мотивам уже Псевдо-Каллисфена, ещё менее восходящими к древней традиции. В этих легендах и мифах Александру случается совершать совсем уж громкое — например, одолевать в армрестлинге китайского императора.

Новоевропейцы той же и позднейших эпох были заняты чем-то очень похожим, разве что их примером для подражания был Рим Другое дело, что если тот же Саксон Грамматик без особого труда мог прочесть о Бруте у того же Ливия, труд которого не был утерян в Средние века, то монголы зачастую демонстрируют уподобление Александру уровня, для которого одного романа было бы явно недостаточно…

Это касается уже такой ключевой особенности их мышления, как намерение покорить весь мир. П. Джексон (2006) называет «общим местом» «убеждённость в том, что монголы XIII в. верили в дарованный им самим небом (Тенгри) мандат, делающий их суверенами всего мира», отчего, продолжает он же (2014 [2005]), воспринимали «все прочие народы по определению своими субъектами, а любое сопротивление полагали восстанием».

При этом подобное мироощущение никого не удивит только в наши дни, когда желание покорить весь мир пониманию настолько легкодоступно, что им наделяют, например, каждого первого фэнтезийного злыдня. Исторически же оно было редкостью и исключением, тем более в отношении кочевников, куда менее искушённых в идеологической mania grandiosa. Вот почему неудивительно, что соответствующий концепт рождён полной противоположностью номадов: оседлой дальше некуда цивилизацией Междуречья.

Как сообщают Ю. Левин (2002) и шумерский «Список царей», город Киш (в котором также, возможно, впервые в истории человечества появилась письменность) со временем стал символом власти самой по себе. Соответственно и титул šar-kiššati, «царь Киша», начиная с Саргона Аккадского, начинает означать «царь Вселенной». Затем этот титул тысячелетиями наследуют и оспаривают правители Междуречья, среди которых, по К. Стивенсу (2014), достаточно упомянуть новоассирийских Ашшурбанипала и Саргона II, а также нововавилонского Набонида. Затем он логически отходит к завоевавшим их всех персам, им пользуется уже Кир I, основатель империи Ахеменидов, а затем и его потомки. В частности, сохранился т.н. «цилиндр Кира» (II Великого), где высечено соответствующее титулование.

Роман Псевдо-Каллисфена, в свою очередь, выводит своеобразное translatio imperii, где эту претензию у персов как бы легитимно отбирает Александр. Это особенно заметно в эпизоде, когда Дарий, задумав поиздеваться над юношей, присылает ему детские игрушки, в ответ на что одну из них, мяч (σφαίρᾳ), македонец интерпретирует как земной шар, который ему целиком передали в пользование. И действительно, далее мы видим, что титулом овладевают македонцы, и последним, кто именуется šar-kiššati в истории, оказывается Антиох I. Это известно благодаря соответствующему «цилиндру Антиоха»: на нём и заканчиваются «цари Вселенной».

Позднее и сам подобный настрой уже выходит из моды. Согласно Казари, вскоре мы уже можем наблюдать контраст между прежним «стремлением к объединению, которым характеризуется эпоха и особенности македонского завоевателя, а также его эллинистических и римских наследников» и новым «движением к культурному, политическому и религиозному расхождению (separatism), присущих Поздней Античности» (2023). Понадобились века, чтобы в этом смысле мы вновь приблизились к мышлению древних… только чтобы почти сразу вновь его утратить, сделав «глобализм» неприличным словом.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 6/16 ➡️

О (БЕС)СМЕРТНОСТИ БОЖЬЕЙ

В таких жанрах как фэнтези, супергероика и примкнувших, без сомнения, существует своя мифология. Однако как бы она ни пыталась мимикрировать под древнюю, выглядеть очередным её прочтением, обновлением, хотя бы вдохновением, обмануть не получается — в силу банально того, что её сочинители очень нечасто оказываются знатоками культурной антропологии, тем более актуальной.

Одним из наиболее вопиющих несоответствий видимому в подобной художке и собственно воззрений древних является отношение к богам и вообще божественному. В каком-нибудь Forgotten Realms в этом отношении существует настоящая текучка кадров — бога можно как убить, так и им стать. Принципиального отличия между смертными и ними, таким образом, нет, это просто некий достаточно развитый уровень бытия.

В действительности всё это — рецепция того, что мы называем «язычеством», пропущенная через христианство, а сами древние так совершенно не мыслили. Стать из смертного богом — мышление совсем не в их духе, абсолютно чужеродное, ведь боги и люди по определению противопоставлены. Как пишет Б. Нокс (1961), «христианский идеал … „будьте совершенны, как … Отец ваш Небесный“ — афинянину V в. показался бы нелепым или вовсе лишенным смысла, поскольку его собственные религиозные убеждения можно было охарактеризовать фразой, совершенно противоположной по смыслу: „Не веди себя как бог“». Боги и люди существуют по совершенно разным законам, за счёт чего и могут, primo, сосуществовать, secundo, обеспечивается вообще функционирование всякого общества в архаическом представлении. Перемешивания не допускается, все немногие случаи обожения осуществляются, так сказать, «по блату» — тот же Геракл, после смерти на костре принятый в сонм 12-ти олимпийцев, уже был сыном Зевса.

Ещё менее возможным греки считали бога умертвить — такое могло присутствовать в мифологии скандинавов или иных азиатов, но только не древних, у которых олимпийцы умереть не способны по определению.

Хотя подождите — разве не ранят ту же Афродиту уже у Гомера? После чего у неё течёт кровь… А, как заметил герой Шварценеггера в легендарном «Хищнике» (1987): «If it bleeds, we can kill it». Или нет? Неужели боги просто издеваются над этой логикой несчастного Голландца? Так ли это, вы можете узнать лишь прочитав текст «Эллинистики» по ссылке.

При этом только персы предпринимали какие-то заметные попытки перевести этот титул из de jure в de facto, с каковой целью, кроме прочего, дважды вторгались в Грецию, где их амбицию охладили. При этом неясно, видели ли вообще они свой поход попыткой воплотить в жизнь идею владычества над миром (как это им приписывает, например, кинофильм «300» (2006)).

Впервые подобный manifest destiny безо всяких сомнений мы видим лишь у Александра. Первый κοσμοκράτωρ, согласно Плутарху, «замыслил … пройдя весь материк, его цивилизовать, исследуя пределы земли и моря, довести (προσερεῖσαι, букв. „твёрдо прикрепить“) границы Македонии до океана». Он же сообщает, что когда царь спросил у оракула Аммона, «будет ли ему дано стать властителем всех людей», тот отвечал утвердительно.

Позднее у греков эту культуртрегерскую миссию заимствуют римляне, рассуждая в том же духе. Так, Юпитер у Вергилия заявляет: «[Римскому] могуществу … не кладу ни предела, ни срока». Овидий и вовсе явно противопоставляет нравы соотечественников и всех прочих, прекрасно осознавая, что никто другой так не мыслит: «Земли народов других ограничены твердым пределом; Риму предельная грань та же, что миру дана». Позднее Вегеций даже характеризовал своих предков времён начала Республики как «людей, которым предстояло подчинить своей власти всю вселенную (uniuersum orbem)». Однако затем по мере наступления Средних веков идея постепенно перестаёт относиться к светской власти, преимущественно узурпируясь Церковью и утратив прежние смыслы.

Откуда же монголы могли взять эту идею, к их временам давно и прочно забытую? Из романа об Александре? Действительно, он её содержит: там, помимо уже упоминавшегося случая с мячом, ещё мальчиком будущий царь слышит от пифии и Аристотеля предсказание о своём будущем владыки всего мира (κόσμου).

Другой вопрос, брали ли они её вовсе? Ведь, замечает Д. Морган (1989), не существует свидетельств того, что Чингисхан полагал себя (потенциальным) правителем всего мира. «Сокровенное сказание», написанное, по-видимому, в 1228 г., упоминает небесный мандат лишь единожды, и он подразумевает власть только над монгольским улусом, т.е. всеми кочевниками, ни словом не обмолвляясь о большем.

Ан-Насави в 1242 г., ранее которого таких сведений просто не существует, описывая дипломатическую манеру монголов ок. 1218 г., также не упоминает намерений монголов по покорению мира. Да и сам титул «Чингисхан», который принял человек по имени Темуджин, согласно актуальным представлениям, вовсе не означал, как прежде считалось, «Потрясатель Вселенной».

Т. Олсен (1989) убеждён, что «прежде кампании в Хорезме монголы не выдвигали претензий на мировое господство. На тот момент времени Чингисхан, кажется, вполне довольствовался установленной им властью над восточными степями и северным Китаем». Победа в Трансоксиане, однако, всё меняет, и «монгольская дипломатия по тону и содержанию отныне высказывает заметно иной набор политических стремлений и самовосприятий. Теперь от любой иностранной державы ожидается подчинение … строящейся Монгольской империи. Те же, кто отказывался или уклонялся (procrastinated), полагались порочащими … небесный мандат … и наказывались соответственно».

Поскольку этот мандат — вообще-то понятие китайской политической метафизики, логично было бы ожидать, что именно после завоевания Китая (1211–1215) у монголов появляются соответствующие амбиции. Однако этого мы не наблюдаем, а а кроме того, не ясно, включал ли вообще он у китайцев претензию на власть над всем миром. Тем более не может быть дело в романе Псевдо-Каллисфена, ибо тогда искомый настрой был бы присущ монголам с самого начала.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 7/16 ➡️

А. В. Майоров и С. Поу (2024) также убеждены, что монгольская «идеология господства над миром … возникла во время или непосредственно сразу после завоевания Хорезма» (1219–1221), ведь такого мнения придерживался уже фра Юлиан, доминиканский монах, посещавший в 1237 г. Русь. Он замечал по поводу Чингисхана, что именно из победы над Хорезмом «он вышел дерзновенным, и, возомнив себя сильнейшим в мире … принялся нападать на страны, стремясь покорить весь мир». Позднее он даже высказал свое знаменитое предупреждение о том, что монголы «намерены … покорить Рим и дальше Рима».

Согласно Ю. Полу (2022) когда в 1210 г. хорезмшах Мухаммед II сокрушил своих соседей каракитаев (иначе именуемых кара-киданями), данником которых прежде был, он тем самым как бы вывел свой статус на совершенно новый уровень. Это событие вкупе с тем, что шах и без того уже владел немалой частью бывшей империи Александра, привело к тому, что он принял новые титулы, «целью которых», пишет Пол, было «продемонстрировать свою претензию на власть над миром». Один из них звучал как Iskandar-i thānī — «Второй Александр», и под этим именем Мухаммед даже изображался на монете того времени.

По всему выходит, что монголы в ходе завоевания Хорезма совершили честный отъём претензии на мировое господство, которая возводилась напрямую к Александру, и теперь им онтологически было как бы «разрешено» завершить его план дойти до «Последнего моря». Однако будет не совсем корректно сказать, что этим они наследовали македонцу — скорее оказались подчинены его нарративу: вынужденные отныне следовать за кумиром шаг в шаг, монголы далее неотвратимо обрекают построенную ими империю разделить судьбу александровой. При желании этим можно объяснить даже то, почему они аналогичным образом «поворотили коней» на самом пике своего завоевания.

Это всё и неудивительно, ведь, согласно О. Латтимору (1940), кочевники всегда были находились в онтологический зависимости от своих соседей-земледельцев, из чего следовало преобладание в степном мире циклических тенденций над эволюционными.


///

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 8/16 ➡️

Новый настрой монголов, уверен Джексон (2014), особенно заметен в ультиматумах, которые в 1245–1255 гг. получили от этих кочевников европейские правители. В том, что досталось папе Иннокентию IV через Джованни Карпини, его посла в Монголии, каган Гуюк заявляет: «Силою бога [Тенгри?] все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам».

Эдикт того же Гуюка и того интереснее: согласно ему, «[как] бог [Неба?] высится надо всеми (deus excelsus super omnia) … [так] на земле единственный владыка — Чингисхан (super terram chingiscam solus dominus»). Эту фразу в народе переделывают обычно в нечто в духе «одно небо над нами — один каган на земле», однако изначально она звучит так.

Что-то знакомое? Ну конечно: очень похожей формулой отказывает Дарию Александр, когда царь царей просит о прекращении военных действий в обмен на 10 тыс. талантов, руку дочери и половину Азии. У Плутарха на это «он ответил, что как над землею не бывать двум солнцам, так над Азиею двум царям».

Это уже вторая цитата из плутарховых «Изречений царей и полководцев» после филипповой, для которой есть в чём-то схожий аналог в речах монголов. Как и прошлую, её также влиянием одного александрова романа не объяснишь, ведь он подобного просто не содержит, ergo, создать нужное соответствие мог только тот, у кого под рукой был и Плутарх.

На случай, если к этому моменту всё наше построение может звучать несколько маргинально, я напомню, что вообще-то к похожим запросто прибегают и вполне академические учёные, которые совсем не спешат объяснять всё совпадениями.

Так, согласно ибн Василу, хан Берке после битвы с ханом Хулагу говорит следующее: «Да посрамит Аллах Хулавуна этого, погубившего монголов мечами монголов. Если бы мы действовали сообща, то мы покорили бы всю землю». Р. Ю. Почекаев (2012) убеждён, что «эти слова являются всего лишь парафразом изречения спартанского царя Агесилая из „Сравнительных жизнеописаний“ Плутарха … „Горе тебе, Греция, что ты сама погубила столько людей, которые, если бы они еще жили, способны были бы, объединившись, победить всех варваров вместе взятых“». «Несомненно», полагает он, что «арабский автор-эрудит, знакомый с трудами древнегреческого историка, просто-напросто „адаптировал“ эту фразу к событиям сер. XIII в.». Неправда ли, такая версия очевидна?

Однако, согласно Э. Дас и П. Коэтчет (2019), Плутарх средневековому Востоку был известен только очень ограниченно: как они пишут, «арабские авторы этого периода имели крохотное или вовсе никакого представления о его … аутентичных работах». Так, книготорговец ибн ан-Надим (X в.) знает только пять трудов Плутарха (из которых три, к тому же, приписаны ему ошибочно), все из которых относятся к т.н. «Моралиям», тогда как «Жизнеописания» ему вовсе неизвестны. При этом «Изречения», что царей, что спартанцев, в его списке не значатся. Как следствие, авторы приходят к выводу, что «средневековые арабы находились в неведении относительно его вклада в биографию».

Тем более это должно быть верно для авторов «Сокровенной истории». Впрочем, даже попади им в руки нужный текст, они бы просто не сумели их прочесть, ведь не знали не то, что древнегреческого, но даже и латыни, отчего ответ папы Гуюку, как сообщает современник Симон де Сен-Квентин, были вынуждены переводить дважды: сперва на персидский, а уж с него на монгольский. Вот и выходит, что искомое сходство могло быть придано только много позднее, самое раннее — европейцем нач. XVI в.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 9/16 ➡️

Интересно, что Джамухе, из побратима Чингисхана по сюжету ставшего врагом, по всему интернету, в т.ч. статье о нём в русской (а до 2021 г. — и в английской) Википедии, упорно приписывают в качестве предсмертных слов и вовсе буквальную кальку сказанного Александром: «Как в небе есть место лишь для одного солнца, так и в Монголии должен быть только один владыка». При этом ссылаются на «Сокровенное сказание», хотя такого там не имеется. Самый старательный поиск не дал ответа на вопрос, откуда это вообще взято, он ещё ждёт своего часа. Но, похоже, что ощущение сходства в бессознательном народа столь явственно, что буквально заставляет монголов говорить так, как Александр.

Этот же эдикт Гуюка именует деда его Чингисхана, кроме прочего, «сыном божьим» (filius dei) и «живущим богом» (dei vivi), при этом подобное обожествление для монголов, по-видимому, не было типичным. В случае Александра же такое легендирование настолько общеизвестно, что достаточно будет для контекста привести следующее: Авла Геллия, упоминающего письмо Александра матери, где тот называется «сыном Зевса-Аммона», Курция Руфа, согласно которому «царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ», и переданную Плутархом реакцию спартанца Дамида на всё это: «Если Александр желает, пусть называется богом».

Другое дело, что известно это нам, монголы же, как мы помним, никого из этих читать не могли, а Псевдо-Каллисфен подобного не пишет. У него по сюжету Александр является сыном вовсе не бога, но последнего фараона Египта, который лишь притворился Аммоном, чтобы ввести Олимпию в заблуждение.

Сам македонский царь там, более того, не только не имеет претензии на божественность, но и издевается над Дарием, когда тот именует себя «родичем богов» и «богом самолично» (ἐγὼ αὐτὸς θεὸς), а также «великим богом» (θεὸς μέγας). Когда же и Пор называет себя «царём не только людей, но и богов», Александр замечает на это, что у всех варваров, похоже, разум находится в состоянии ἀναισθησία («анестезия»).

Но это ещё не все сходства: согласно «Сокровенному сказанию», когда «пять спутников Джамухи … наложили на него руки да и потащили к Чингис-хану», последний возмутился таким предательством «и тут же … предал казни посягнувших на него». Считается, что он и далее последовательно претворял эту политику в жизнь, не прощая никакой измены, даже приносящей ему выгоду.

Также и Александр, когда-таки настиг Дария, то увидел, что тот был арестован своими же приближёнными, которые, испугавшись приближающихся македонцев, «нанеся Дарию множество ран, бросили его и сами бежали», отчего тот «немного спустя умер … раньше, чем его увидел Александр». Царь затем изловил тех, кто это сделал и с ними расправился, в особенности же был суров с Бессом, сатрапом Бактрии, которого «спросил … почему он Дария, своего царя и к тому же родственника и благодетеля, сначала арестовал и вез в цепях, а затем убил. Бесс ответил, что поступить так решила вся свита Дария … рассчитывая таким образом войти в милость у Александра», вместо чего, однако, получил бичевание и казнь. То же случается и у Псевдо-Каллисфена.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 10/16 ➡️

Вот и когда вождь лузитанов Вириат, восставший против Вечного города, был убит своими, убийцы не дождались благодарности от римского народа. Согласно Евтропию, Квинт Сервилий Цепион им ответил, что «никогда римлянам не было по нраву, если военачальников убивают собственные воины», что в народе, особенно в Португалии и Испании, давно переделали в лаконичное «Рим предателям не платит».

В свою очередь битва на Калке в 1223 г., как принято считать, стала завершением экспедиции полководцев Джебэ и Субудая, случившейся из-за их желания выполнить-таки наказ кагана изловить хорезмшаха Мухаммеда II, даже если для того пришлось бы преследовать его до самого края Земли. Не секрет, что война в те времена порой была оформлена как личный конфликт между правителями, правда, нечасто при этом эта идея воспроизводилась столь настойчиво. Впрочем, если вы вспомним, что речь идёт о борьбе за претензию властвовать над миром, в ходе которой «остаться может только один», это неудивительно. Вот и Александр гнался за Дарием даже после полного разгрома последнего, полагая, что пока тот не схвачен, о завершённом переходе власти говорить не приходится.

Веком позднее покорения Хорезма, сообщает Камола, «александризация» только усиливается. Тогда Рашид ад-Дин, визирь и историк Ильханата (a.k.a. «гос-во Хулагуидов»), объединяет всю имеющуюся у него на тот момент традицию о великом македонце для создания своего идеологически окрашенного труда, цель которого — «интегрировать его монгольских покровителей в персидско-мусульманский культурный мир».

Автор «Джами ат-таварих», известного у нас просто как «Сборник летописей», очередного основного источника, честно признаётся, что прежде написания им труда о прошлом монголов было известно лишь в форме разрозненных, уже полузабытых сказаний. Которые, в свою очередь, представляли собой эклектику из разных легенд, которые на тот момент были в ходу в Евразии. Вот почему Камола призывает при его чтении как минимум к «некоторой подозрительности».

Далее этот Рашид сочиняет дотошную легитимизацию вторжения его хозяев в Хорезм, что сделать было не так уж и трудно, учитывая, что у него под рукой имелся прецедент в виде всё того же Александра, покорение которым державы Ахеменидов на тот момент воспринималось в Иране уже весьма положительно; итак, всё, что теперь требовалось, это провести известные параллели.

Под агрессию Чингисхана он подводит casus belli, для чего пользует сюжет об Инальчике «Каир-хане», родиче хорезмшаха и наместнике Отрара, который в ответ на оскорбление будто бы задержал и умертвил караван, состоявший из послов и купцов Чингисхана. На то ему дал разрешение сам верховный владыка — отчего, мол, обращение со страной и было затем столь суровым: «Он не понял того, что с разрешением их убийства и [захвата их] имущества станет запретной жизнь [его и подданных]», пишет Рашид ад-Дин. Интересно, что и «Повесть о битве на Калке» полагает причиной поражения в оной тот факт, что «князья … русские … послов татарских перебили»: «за грехи наши … погибло без числа много людей».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 11/16 ➡️

УПЕРЕВШИСЬ РОГОМ

Может стать открытием, что не только в России, но и вообще везде в Европе обманутого известным образом супруга именуют «рогоносцем». Издревле таких высмеивали, пририсовывая им ветвистые рога, вот и в наши дни разнообразные алармисты-мдшники называют их «аленями». Но почему? Причём тут вообще рогатость?

Сразу замечу, что если погуглить, то можно без труда натолкнуться на целый ряд изданий, который этим вопросом уже успел задаться. Однако в том наборе этимологий, которые они приводят, бездумно копируя друг у друга, ни одна из версий не возводит историю понятия ко временам древнее Средних веков, а значит, не является и удовлетворительной. Ведь о том, что неверная жена «наставляет рога», говорили уже древние греки, из чего следует, что идиома эта куда древнее.

Чтобы понять её суть, нам с вами предстоит углубиться в самые недра архаического мышления греков, того, как они понимали устройство человеческого тела, в частности, головы, из которой и растут рога. Их восприятие анатомии сильно отличалось от того, что можно почерпнуть в учебнике таковой от XXI в., из чего, собственно, и следуют все нюансы.

Изучая вопрос, мы заодно поймём, почему англоязычные называют сексуально возбуждённого человека «рогатым», horny, рог единорога согласно представлениям Средних веков способна была заполучить только девственница, а христианская церковь строго-настрого запрещала из рога пить, на закуску же — наконец-то выясним, отчего библейский Самсон потерял всю свою силу, когда лишился волос, а распущенные волосы женщины в былые времена считались ничуть не менее неприличными, нежели полная нагота.

Обо всём этом и многом другом читайте в новом тексте «Эллинистики»!

При этом не скажешь, что имеющаяся традиция способна убедительно объяснить, почему хорезмийцы и русские так поступили с посланниками, нарушив строгие обычаи времени… Мы, однако, знаем, что она без сомнения имелась у двух греческих полисов, которые поступили аналогично во время Второй греко-персидской, желая «сжечь мосты», не оставив себе других вариантов, кроме борьбы до последнего.

По Геродоту, когда царь царей начал вторжение в Грецию, он затребовал от ряда греческих городов символически ему подчиниться, «в Афины же и в Спарту Ксеркс не отправил глашатая с требованием земли [и воды], и вот по какой причине. Когда Дарий прежде отправил туда послов, требуя покорности, то афиняне сбросили их в пропасть, а спартанцы — в колодец и велели им оттуда принести [царю] землю и воду». Он тоже считает нужным приписать такое: «Какое несчастье постигло афинян за их поступок, я не могу сказать, кроме того, что их земля и сам город были разорены».

Ещё интереснее, что подобное же сообщает он и о дяде Александра с тем же именем (впрочем, некоторыми этот случай считается его собственной поздней выдумкой, ведь Македония похоже, напротив, во время войны выступила на стороне Персии). Если верить «отцу истории», когда послы персов стали приставать к женщинам, в т.ч. матерям и сёстрам аристократов, сын царя Аминты, Александр, отослав женщин, «велел переодеть в женские одежды столько же безбородых юношей и, дав им кинжалы, ввел в покой … когда персы стали хватать юношей, те перебили их. Такая печальная участь постигла самих послов и их свиту [со скарбом] … все это вместе с самими послами бесследно исчезло».

Ян, воспроизводя у себя историю гибели монгольского каравана, даже употребляет точно такое же выражение, какое тут у Геродота. Все они, пишет он, «исчезли бесследно в подвале крепости, а монгольские товары наместник … отправил в Бухару для продажи».

Кроме того, как сообщает Рашид ад-Дин, провоцируя хорезмшаха, Чингисхан в письме называл его «дорогой сын», что, сообщает Джексон, было явной инсинуацией вассального типа отношений, и по всему выходило, что монголы будто бы ставят на место именно восставшего поданного.

Схожим образом рассуждали и персы, когда отправляли карательную армию против Афин в Первой греко-персидской, ведь этот полис ранее, ещё в VI в. по случайности, не зная особенностей Востока, признал себя данником персидского царя: по Геродоту, во времена Клисфена они «отправили посольство в Сарды заключить союз с персами … Артафрен … сатрап Сард … дал им такой краткий ответ: „Если афиняне дадут царю землю и воду, то он заключит союз, если же нет, то пусть уходят“. Послы же, желая заключить союз, согласились, приняв это на свою ответственность … по возвращении на родину они подверглись суровому осуждению за эти самостоятельные действия». Как следствие, обе греко-персидские войны были в первую очередь карательными, направленные на наказание Афин, воспринимавшихся мятежным вассалом.

Широко известен принятый Чингисханом «революционный» метод подразделения войска на десятки, сотни, тысячи и тумены (десятки тысяч), о чём сообщают многие, в т.ч. Карпини. Крадин и Скрынникова на полном серьёзе сравнивают «открытие принципа иерархии (в т.ч. десятичной системы)» по ценности с «изобретением колеса для технического прогресса», правда, тут же сами замечают, что «она была широко распространена у многих народов мира», а «в истории Внутренней Азии … известна, во всяком случае, начиная с Хуннской державы».

Однако в действительности эта «инновация» ещё древнее, о ней сообщает уже Геродот, описывая, как военачальники Ксеркса непосредственно перед началом его похода на Грецию «назначили начальников тысяч и десятков тысяч, а … [те] в свою очередь поставили сотников и десятников».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 12/16 ➡️