Профессор Том Биркетт из Университетского колледжа Корка называет эту строку отличной демонстрацией того, какой «дворнягой» на самом деле оказался английский язык. Слово life принесли в Британию германские племена около 400–500 годов нашей эры. У liberty и pursuit латинские корни, они прошли через французский и попали в Британию с нормандским завоеванием 1066 года.

А вот happiness скрывает совершенно неожиданное прошлое. Оно происходит от древнескандинавского слова happ — «удача» или «везение». Викинги занесли его в Британию примерно с 800 года. Знаменитый исследователь Лейф Эриксон носил прозвище Лейф Счастливый (Leif heppni), образованное именно от этого корня. Он спас группу моряков после кораблекрушения, и удача стала частью его имени.

Изначально happ означало нечто предопределённое, неподвластное контролю, как судьба. Этот оттенок до сих пор живёт в английских словах hapless (невезучий) и happen (происходить случайно).

Затем значение сдвинулось от «везучий, благословенный удачей» к «довольный, радостный». В XVII–XVIII веках эпоха Просвещения бросила вызов идее предопределённой судьбы. На первый план вышли разум и действие человека. Когда Джефферсон писал текст (вдохновляясь Вирджинской декларацией прав), «стремление к счастью» уже стало правом, а не погоней за удачей.

Ловушка простых слов

Профессор права Кэрли Конклин из Университета Миссури объясняет: отцы-основатели различали «мимолётное» счастье и «истинное». Истинное означало жизнь в добродетели — мудрость, справедливость, мужество, умеренность, трудолюбие. Джон Адамс писал жене Эбигейл: добродетели, делающие счастливой частную жизнь, делают счастливой и жизнь общественную.

Конклин подчёркивает важный нюанс: Декларация гарантирует не достижение счастья, а только стремление к нему. Это право определять свои цели и действовать ради них. Свобода, добавляет она, для основателей означала прежде всего статус — положение, из которого человек может упражнять разум и свободную волю.

«Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино…» Весь ужас, все издевательское лицемерие русской судьбы поймано в этой песне.

Вот человек мечтает о чуде, ждет его, приближает как может, молится заветному камню, вовремя плюет через плечо, выстраивает продуманные отношения с метлой и порогом, словом, много лет все делает как надо, и наконец – чу! – он услышан Силой.

Рокочут лопасти, с неба спускается голубой вертолет (час полета – штука баксов), из него выходит волшебник – и что он делает? Превращает камни в золото? Дарит вечную юность? Дает принца в женихи?

Нет, он бесплатно показывает кино. И улетает.

А то, может быть, мы на торрент за таким говном ходить не умеем? Лучше бы просто перевел бабки за аренду вертолета и даже не светил своего хитрого голубого е**ища.

Но весь контрапунктик русской фуги именно в том, что волшебник прилетит, покажет, улетит, а ты оплатишь его вертолет последним кармическим ресурсом своей удачи и счастья. И хоть бы он был один такой, этот волшебник. Но нет, не надейся: Россия – страна волшебников. И все они сидят в засаде и ждут твоего дня рождения.

И если ты думаешь, товарищ, что социальная революция изменит такое положение дел, это с твоей стороны чрезвычайно наивно и даже глупо. На волшебниках появятся цветные банты, только и всего. И как ты полагаешь, кто эти банты оплатит?

во-первых, представители «чуждого» класса, в трудной внутренней борьбе признающие преимущества советской власти и встающие на ее сторону; во-вторых, враги — саботажники, диверсанты, шпионы, вредящие социалистическому строительству с помощью своих знаний и связей с иностранными разведками; в-третьих, смешные чудаки, живущие в собственном мире, не приспособленные к повседневной жизни в советском обществе и подверженные всевозможным опасностям, включая попадание под влияние врагов советской власти, в том числе и иностранных, и поэтому нуждающиеся в опеке и надзоре со стороны партии, государства и трудового народа.

«…Не волнуйся. Ты писал прежде, напишешь и теперь. Тебе надо написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую ты знаешь». И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное. Тогда это было легко, потому что всегда из виденного, слышанного, пережитого всплывала одна настоящая фраза. Если же я старался писать изысканно и витиевато, как некоторые авторы, то убеждался, что могу безболезненно вычеркнуть все эти украшения, выбросить их и начать повествование с настоящей, простой фразы, которую я уже написал.

— Но тогда для чего вы читаете эту чепуху? Это претенциозная чепуха, Хемингуэй. Написанная покойником.
— Я хочу знать, о чем пишут люди, — сказал я. — Это помогает мне не писать то же самое.

...когда приходит опустошенность, нужно читать, чтобы не думать и не тревожиться о работе до тех пор, пока не приступишь к ней снова.

...чудесный мир, который дарили тебе русские писатели. Сначала русские, а потом и все остальные. Но долгое время только русские.