Несколько дней назад в Москву вернулась знаменитая Миусская дюна. Коммунальные службы не успевали вывозить снег из центра города и сгребали его к скверу — в результате получился сугроб высотой больше трех метров! Горожане приходили сюда кататься на ледянках, петь песни, фотографироваться и снимать рилсы — пока не пришли полицейские, а Дюну не начали разбирать экскаваторы.

Теперь Миусская дюна — официально все! Социолог города Пётр Иванов объясняет, что это вообще было.

Москва знаменита бесконечными фестивалями и «сезонами», которые заполняют общественное пространство продукцией власти. И очень сложно, на самом деле, как-то родственно воспринять их — ты понимаешь, что это навязано. А Миусская дюна — нет. Это просто гора снега, к которой можно отнестись от сердца и разделить эту радость с другими людьми. Никто не знает, как пользоваться этой гигантской кучей, но всем хочется туда прийти и побыть вместе.

До этого в Москве существовали подобные анклавы — например, «Яма». Там тоже собирались и совершенно неказенным образом проводили время. И поначалу московская администрация терпела, что горожане устраивают концерты, едят пиццу, пьют сидр и чувствуют себя европейскими людьми. Там происходило что-то не срежиссированное властью, а по этому в России есть очень большая тоска. Люди действительно хотят объединяться и проводить время с городом. К сожалению, у нас не так много возможностей это делать.

Сейчас попробуй организовать какую-то тусовку, тебе скажут: «Извините, ковидное ограничение». Уже было введено регулирование ледяных горок, а теперь еще пытаются запретить батуты. То есть нам нельзя веселиться в общественных местах и пространствах. В этом плане я прекрасно понимаю власти Москвы, потому что когда они увидели, что происходит что-то не спущенное сверху, они пришли в ужас. И дальше, как пел Александр Лаэртский, «обломал же все веселье нам начальник милицейский».

Дюну оградили, начали ее постепенно эвакуировать, но люди продолжают приходить, фотографировать, искать какие-то артефакты вроде табличек. Для горожан это все равно важный объект, некоторый символ общего блага, к которому хочется прильнуть.

📣#влесах_актуальное

Петр Иванов, партнер бюро, и Софья Лопатко опубликовали большое исследование о тех, кто меняет города.

Они поговорили с двумя десятками урбанистов, архитекторов и социологов — поколением, которое пришло в профессию в 2010-е. Тогда в работу по благоустройству обязательно вошло соучастие — требование слушать и вовлекать жителей.

Что же выяснилось?
Оказалось, что у современных урбанистов нет единого ответа на вопрос, чем они занимаются. В их головах и работе живут две противоположные роли:

Роль №1: Эксперт-исследователь.
Это позиция «сверху». Задача — анализировать данные, искать объективно лучшие решения, работать с цифрами и нормативами. Город здесь — система, которую нужно оптимизировать.

Роль №2: Медиатор-переговорщик.
Это позиция «рядом». Задача — вникать в истории людей, договариваться, находить компромиссы. Город здесь — набор уникальных мест и сообществ, где нет универсальных решений.

В чём проблема?
Урбанист сегодня — это человек-противоречие. От него ждут, что он будет экспертом и одновременно политическим медиатором. Будь беспристрастным профессионалом, но учти все мнения. Действуй по науке, но чтобы всем понравилось.

Это создает внутренний конфликт и путаницу даже в базовых вещах: а как правильно проводить те же самые собрания с жителями? Где заканчивается экспертиза и начинается политика?

Работа Петра и Софии — это зеркало для целой профессии, которая сегодня находится на перепутье. И от того, как урбанисты разрешат этот внутренний спор, во многом зависит, станут ли наши города комфортнее по-настоящему — и для кого.

Прочитать статью «"Какая-то субъектность": соучастие и урбанистика глазами российских урбанистов поколения 2010–2020-х годов» — сделать большой шаг к пониманию того, как работает современная российская урбанистика «изнутри».