На днях скончался философ и критик Фредрик Джеймисон. Я узнал о нём достаточно поздно, больше читал его в последние два года. К сожалению, он плохо известен русскоязычным левым и практически не переводился. Именно «к сожалению», потому что направление работы Фредрика — это то, что так сильно ругал Джордан Питерсон, тот самый «культурный марксизм», современная критическая теория, которой, на мой взгляд, сильно не хватает в пространстве дискурса на русском языке.

В этом есть злая ирония: сначала Фредрика «не принимали», потому что он был марксистом, а марксизм был в опале вместе со всем советским; и сейчас, спустя годы, мы опять возвращаемся к истокам, к разговорам о ридингах Маркса, но почему-то минуем всё то, что было исследовано и придумано за последние десятилетия, что находится в слепой зоне. Как будто Фредрик кажется недостаточно серьезным — пишет о культуре, о прорыве сериала «Прослушка» (The Wire), а не исключительно о материальных условиях пролетариата. Меня пугает такой регресс. Как будто существует странное разделение теории, дискурса и интересов: условно «политическое», забегающее на территорию утопического (или популистического), существующее в неком вакууме, и «культурное», боящееся практики преодоления и действенной критики самой себя, условий элитарных институций, в которых создается.

Джеймисон был удивительным автором, мастерски соединявшим философию и культуру, продолжая традицию франкфуртской школы и развивая, распространяя диалектический метод. Свое эссе о Джойсе он посвятил борцам Ирландской Республиканской Армии, также писал о сионизме и Палестине. Делюсь статьей «The Aesthetics of Singularity», которая является важной конкретизацией анализа postmodernity.

из «La parole vaine» («Пустая речь»)

Болтовня – это позор языка. Болтать – значит не говорить. Болтовня заглушает тишину и препятствует речи. Когда мы болтаем, мы не произносим ничего правдивого, даже если не лжем, потому что мы не говорим по-настоящему. Эта речь, которая не говорит, развлекательная речь, переходит то туда, то сюда, посредством которой мы переходим от одного предмета к другому, не зная, о чем идет речь, говоря одинаково обо всем, о вещах, которые называют серьезными, о вещах, которые называют незначительными, в равном движении интереса, именно потому, что понимается, что мы ни о чем не говорим, такой способ говорить, спасаясь от молчания или спасаясь от страха выразить себя, является объектом нашего постоянного порицания. Правда в том, что все болтают, но все осуждают болтовню. Взрослый говорит ребенку, что он просто болтун; так же как мужчина говорит женщине, философ мужчине, политик философу: болтовня. Этот упрек останавливает все.

Меня всегда поражало то восторженное и восхищенное одобрение, с которым встречают Хайдеггера, когда он, под предлогом анализа и со свойственной ему трезвой энергией осуждал неаутентичную речь. Презирал речь, которая никогда не была речью решительного, лаконичного и героического "Я", но являлась не-речью безответственного "Мы". Так говорят. Это значит: никто не говорит. Это значит, что мы живем в мире, где есть речь без субъекта, который ее произносит; цивилизация ораторов без речи, болтунов-афазиков, репортеров, которые сообщают, но не высказывают мнения, технарей без имени и без силы решения. Эта дискредитированная речь влечет за собой дискредитированные суждения, которые выносятся по ней. Тот, кто называет собеседника болтуном, подозревается в худшем виде болтовни – претенциозном и авторитарном. Ссылка на серьезность, требующая, чтобы мы говорили только лишь к месту, со всей серьезностью момента, иначе и говорить не надо, но начав так говорить, это становится попыткой закрыть язык; попыткой остановить слова под предлогом возвращения им достоинства; тишину навязывают потому, что только "мы" обладаем правом говорить; пустую речь осуждают, и ей на смену приходит императив, который не говорит, а приказывает.

Морис Бланшо

Год назад сделал заметку про Ильина, она была результатом погружения и шока от синхронности процессов и стремительного распространения идей. Стало очевидно, что хотя бы как вдохновитель Ильин парит где-то не только вокруг президента, но и широкой группы государственных управленцев. С тех пор произошел скандал со школой Ильина в РГГУ, протесты учащихся и открытые письма, широкое освещение в СМИ и у блогеров, типа BadComedian.

Тут я опять провалился в кроличью нору и понял, что параллельно со всем этим философа продолжают успешно реабилитировать новые исследователи, в том числе и достаточно молодые. Триггернулся от инициативы сделать шопперы с Ильиным (и Кропоткиным — прекрасный pairing).

Когда я делал заметку, помимо собрания сочинений и статей, обтекающих характер взглядов философа, в интернете можно было найти только несколько записей эфиров с ТВЦ и Спас, но сейчас мне повезло больше. Видимо, вопрос о фашизме после скандала стали задавать часто — Ильин обзавелся современным сайтом с целым разделом об этом. Отдельно есть и дисс на видео BadComedian. Заметку я писал по нескольким эссе Ильина, книгам Будрайтскиса и Снайдера, но пруфриднул все будоражащие поинты по собранию сочинений.

Тем не менее, невольно стал сомневаться: может, я все-таки придаю излишнее значение, и сам Ильин стал просто орудием борьбы в руках власть имущих и никакой не «христианский фашист». Может быть, я излишне чувствителен: для меня и то, что «Уход в лес» Юнгера не выходит из бестселлеров, является тревожным знаком. Стал сомневаться, пока не увидел вот этот отрывок на международной конференции по Ильину в России, где иностранный гость прямо просит прояснить позицию по фашизму. Ученый, заходя с того, что это все «происки сил», желающих развала России, произносит следующее:

Нас вовлекают в провокацию, [заставляют] оправдываться. В чём оправдываться? Если Карл Шмитт был в партии национал-социалистов, но когда в Израиле готовили конституцию, то все труды Карла Шмитта привезли, правильно, конституцию по нему написали. Тут дело в чем-то другом.

Особенно иронично это звучит, наблюдая происходящее в Газе, а теперь и в Ливане. Но еще это хорошо иллюстрирует, что именно пытаются сделать исследователи: сказать, что фашизм фашизму рознь, поэтому, например, итальянский фашизм на самом деле и не фашизм никакой.

Это также касается итальянского фашизма, анализу которого посвящена серия статей, объединенных в собрании сочинений [Ильина] под общим названием «Письма о фашизме» (1925). В 1925 году итальянский фашизм (не путать с немецким нацизмом) привлек внимание всей русской эмиграции, тема была актуальной и интересной. Естественно, в этот период никаких эксцессов новый политический режим Италии не производил. Даже наоборот, отмечался высокий патриотический подъем, единение и единство вокруг пришедшего к власти дуче, поборовшего несостоятельное либеральное правительство, приведшее население к экономическому краху, и масонов [это не шутка — масоны были реальной политической угрозой того времени; тогда в ходу было противопоставление «масон — фашист»].

Я как-то в очередной раз пропустил момент, когда мы начали смотреть на Шмитта (или Хайдеггера), не принимая во внимание их «другие взгляды» — даже не то чтобы неудобные для данных исследователей, но скорее нуждающиеся в том, чтобы их спрятали и девальвировали в значимости. Видимо, и не переставали.

Накопилось несколько заметок, но пока разбираюсь с переездом. Из хорошего и случайного — столкнулся с Сандрой Хюллер.

В Cinemaclub на неделю выходил замечательный фильм Hello, Dankness за авторством коллектива Soda Jerk, такая stoner comedy, собранная из фрагментов популярных фильмов типа "Кошмар на улице Вязов" и "Черепашки-ниндзя", реконструирующая события американской политики 2016–21 годов, вокруг первого избрания Трампа. Оставлю ссылку тут на какое-то время. Такой вот и смех и грех, глядя на который невозможно не увидеть, что демократы продолжали быть delulu и в текущей ситуации. Чего только стоит проталкивание истории о борьбе "ноздря в ноздрю", о шансах настолько равных, что даже результат броска монетки более предрешен, чем голосование; и потом всё это разбивается о реальный отрыв не только в выборщиках, но и в миллионах голосов. В свете действий правительства Байдена и предвыборной кампании демократов избрание Трампа может быть сюрпризом только внутри либерального инфопузыря, хотя надежда была. Очевидно, что это будет иметь плачевные последствия для всего мира.

Например, хороший материал о том, что будет с ООН и с системой международных судов при Трампе. Спойлер: США (и ряд других стран) уже сейчас перечисляют сильно меньше взносов, что, в том числе, сокращает возможности миротворческих миссий и приведет к новым вспышкам локальных конфликтов. И другая колонка Адама Туза о трансформации международной политики США (даже при правительстве Байдена) в сторону Rule-based order, подрывающая систему международного права в пользу "права сильного", приведет к росту национализмов и изоляции.

Стретта

Доставлены в эту
местность
с несомненным следом:

трава, раздельными буквами. Камни,
белые,
с тенями стеблей:
Довольно читать – смотри!
Довольно смотреть – иди!

Иди, у твоей поры
нет никаких сестер, ты –
ты дома. Не спеша, колесо
само из себя вращается, спицы
катят
катят по чернявому полю, ночи
не нужна никакая звезда, нигде
о тебе не спросят.

‎*

‎Нигде
‎о тебе не спросят –

Место, где лежали они, оно
как-то зовется – оно
не зовется никак. Они не лежали здесь. Нечто
между ними лежало. Они
не смотрели сквозь это.

Не смотрели, нет,
говорили о
словах. Ничто
не проснулось, так
сон
пришел к ним.

‎*

‎Пришел, пришел. Нигде
‎не спросят –

Я это, я,
я лежал между вами, я был
открыт, я был
слышим, я вам тикал навстречу, ваше дыханье
слушалось, я
это все еще я, вы
ведь спите.

‎*

‎Я, все еще тот же –

Годы.
Годы, годы, палец
шарит вверх, шарит вниз, шарит
вокруг:
швы, рубцы, на ощупь: вот здесь
оно широко разошлось, а здесь
снова сошлось, срослось – и кто
это прикрыл?

‎*

‎Прикрыл это
‎кто?

Пришло, пришло.
Слово пришло, пришло,
пришло сквозь ночь,
хотело светить, хотело светить.

Пепел.
Пепел, пепел.
Ночь.
Ночь – и – ночь. Иди
к глазу, к мокрому.

‎*

‎Иди

к глазу,
к мокрому –

Бураны.
Бураны, с начала времен,
воронка частиц, а другое,
ты
ведь знаешь это, мы
в книге читали, было
не больше чем мненье.

Было, было
мнение. Как
мы друг за друга
хватались, за друга –
этими вот
руками?

Так оно и записано, это.
Где? Мы
все это накрыли молчаньем,
молоком ядовитым снотворным, большим,
зе-
леным
молчанием, чашелистником, самая мысль
об этом повисла на растительном –

зеленым, да,
повисла, да,
под безжалостным
небом.

На, да,
растительном.

Да.
Бураны, во-
ронки частиц, оставалось
время еще, оставалось
камнем еще попытать это – он
был согласен, он речи не
прерывал. Как с этим
нам повезло:

зерноватый,
зерноватый и волокнистый. Стеблистый,
плотный;
кистевидный, лучистый; в почках,
гладкий и
комковатый; пористый, раз-
ветвленный – ; он не
прерывал этой речи, оно
говорило,
говорило охотно сухим глазам, пока их
не закрыло.

Говорило.
Было, было.

Мы
не поддавались, стояли
в середине
пористого строенья, и
оно пришло, приблизилось.

Приблизилось к нам, пришло
сквозь нас, залатало
невидимо, залатало
до последней мембраны,
и
мир, мириадокристалл,
замкнулся, замкнулся.

‎*

‎Замкнулся, замкнулся.
‎Затем

ночи, расслоившиеся. Круги,
синий или зеленый, алый
квадрат: все свое
сокровенное мир предоставил
игре с этим новым
временем. – Круги,
красный или же черный, прозрачный
квадрат, ни одной
тени летящей,
ни одного из
мерных столов, ни одна
дымодуша не поднялась и к игре не примкнула.

‎*

‎Поднялась и
‎к игре не примкнула –

В час сумерек, возле
окаменевшей проказы,
возле
наших отброшенных рук, в
последнем отказе,
над
стрельбищным рвом у
сожженной стены:

видимые, еще
раз, эти
борозды, эти
хоры, некогда, эти
псалмы. О, о-
санна.

Итак,
стоят еще храмы. У
звезды
света еще хватает.
Ничто,
ничто не пропало.

О-
санна.

В час полета совы, здесь,
разговоры, цвета серого дня,
вод грунтовых следы.

‎*

‎(– цвета серого дня,
‎вод
‎грунтовых следы –

Доставлены в эту
местность
с не-
сомненным следом:

трава,
трава,
раздельными буквами.)

Пауль Целан
пер. Ольга Седакова

Последний год почти ничего из поэзии не ощущается, не могу соотнести с реальностью, как будто многое написано для другого, несуществующего мира, и от этого возникает чувство заблуждения.

Неожиданным стало попадание в Целана. Неожиданным из-за известности, казалось бы, и повод не нужен, но я всегда оставлял его на потом. Как заметил Ваня Соколов (и для меня это тоже оказалось так), Целан часто воспринимается как абстрактный лирик, пишущий о возвышенных материях, или как архиватор истории Холокоста, то есть как находящийся на безопасной дистанции от настоящего.

Оказалось важным и поразило присутствие негативности, общей подчиненности кадров признанию ее наличия. Не только «негативности поэтики», как пишет Ольга Седакова о «постоянном неназывании чего-то центрального, „молчание в словах“», но и буквально как материальная негативность, опыт отсутствия, лишения, утраты, – не как проходящий, но как то, что случилось, изменило мир. Признание присутствия этой негативности в мире и искусство, которое не закрывает на неё глаза, вернуло ощущение адекватности, соотнесенности реальности.

И, наверное, в этом кроется моя проблема с большинством попадающихся авторских, независимых киноработ последних лет. Многие игровые фильмы конструируют внеисторичные, сингулярные миры. Историческая негативность исключена, вместо этого даже если фильмы работают с реальностью, то такой опыт не становится даже кочкой, просто утрамбовывается или игнорируется, как неважный, неинтересный или слишком опасный для рефлексии. Стало отчетливым: когда реальность настолько трещит по швам, фильмы компенсаторно идут в стерильную фантазию, только нормализуя исключенное.

Пример с поэзией Целана в чем-то парадоксален и поэтому выразителен, как раз из-за абстрактности, загадочности, открытости. Его нельзя упрекнуть в «идеологизированности», что бы это ни значило. Он всего лишь историчен в истинном материалистическом смысле, и это то, почему он политичен. То есть политичен не буквально, когда под политичным подразумевают, например, запечатление политического процесса, хронику протестов, но как искусство, работающее с политическим аффектом. В «Стретте» ощущаю это ярче всего через голоса, говорение которых становится проблемой или обесценивается, сводясь к мнению.

Не знал, что эта пленка существует. После окончания осады Бейрута Израилем в 1982 году Ясир Арафат и другие участники PLO отплывают на корабле «Атлантис» в изгнание, в сторону Греции. Редкий утопический момент: очень скоро все изменится, но в этом транзиторном положении будущее ещё открыто для возможностей.

«Корабль изгнания» (Le Bateau de l'exil), Джоселин Сааб

Понравился последний фильм Шона Бейкера «Анора». Интересно, что его сравнивают с «Красоткой», хотя это полная противоположность работы Гарри Маршалла. «Красотка» – яркий пример wish fulfilment. Фантазия о побеге из объективной социальной классовой реальности через спасение тем, кто непосредственно эксплуатирует, то есть реализация псевдоэмансипации. Фильмов-фантазий много, и часто они являются инструментом и выражением идеологии, как и в случае «Красотки». Может показаться провокационно, но из недавних фильмов это «Моргни дважды», с реформистским, компромиссным финалом, не меняющим статус кво, а примиряющимся с патриархатом и лишь капитализирующим достигнутую победу, которая ощущается шаткой. Поэтому можно аргументировать, что это либеральная, буржуазная победа: символически она может быть и для всех, но реально меняет положение лишь нескольких избранных.

«Анора», как многие отметили, еще один фильм Бейкера о труде, секс-работе, и я, честно говоря, не собирался его смотреть после рецензии о том, что «Шон Бейкер разгадал русскую душу». Но оказалось, что это глубокий фильм о невидимом насилии, который, если и имеет какое-то отношение к русской душе, то только если она имеет особую связь с неолиберализмом. Мне попался хороший выпуск подкаста с анализом «Аноры» через призму жижековского анализа, перескажу несколько идей.

Жижек выделяет «объективное насилие» — невидимое насилие, направленное на поддержание статуса кво. Основная форма «объективного насилия» направлена на создание «капитализма без трений» – фантазии о мире глянца, гламура, комфорта и досуга, скорости и сиюминутности, непрерывно обеспечивающегося целой армией низкооплачиваемого и незащищенного персонала, которые и делают ее реальностью. Идея «отсутствия трений» становится повсеместным стремлением, что мы можем видеть в доставке за 15 минут, дейтинговых приложениях, развлекательных платформах или даже демократии «без трений», когда проблемы аутсорсятся консалтинговым агентствам. Армия реальных исполнителей является ключевой для функционирования «капитализма без трений», но при этом невидимой, расходной, легкозаменимой, как это еще раз проявила пандемия COVID-19.

В «Аноре» трансцендентность «отсутствия трений» художественно показана через то, как скорость коммуникации героев, транзакционность секс-работы переходят в сцепку эйфорической пустоты происходящего: дорогой, но безвкусный дом, заряженный танец Аноры, пыльные носки Ивана, яркое солнце, тусклые деревья у залива. Одновременность, легкость, инфантильность, молодость и пустота.

Жижек пишет, что одним из центральных аспектов отчуждения при капитализме является то, что он разыгрывает «игру ложных видимостей», то есть мы, по сути, взаимодействуем друг с другом неестественным образом, в зависимости от различных иерархий и классовых отношений. У каждого есть своя работа, которая должна быть сделана. Например, если мы сталкиваемся с клинером, убирающим квартиру, мы с меньшей вероятностью будем воспринимать его как человека, но скорее как функцию – работника. Но идея Жижека не в том, что мы каким-то образом должны искусственно стараться поддерживать человеческое или приятельское отношение. В действительности цель «игры ложных видимостей» и состоит в том, чтобы укрепить положение таких людей как невидимых, что осуществляется, парадоксально, через утверждение, что мы состоим в неформальных, например, дружеских отношениях.

Ложная видимость рабочего коллектива как дружеского или даже семейного, как принято писать в описаниях вакансий, ставит работника в абсурдное положение. «Одружествление», которое совершает руководитель, или, как Жижек называет это, «либеральной алиенацией», хуже, чем прямая эксплуатация. В конце концов, оба они понимают, что в случае чего расходуемым и эксплуатируемым будет именно работник – его зарплата и условия труда могут быть урезаны, незащищенным является именно он. Объективное насилие в данном случае в том, что от работника требуется притворяться, что руководитель – это друг, а бебиситтерка – часть семьи.

Это «объективное насилие» Жижек называет истинным насилием идеологической эксплуатации. Оно всегда находится на метауровне, на котором сама эксплуатация каким-то образом интегрируется в социальную жизнь как нечто хорошее. Например, мы можем сказать, что владелец фабрики не эксплуатирует своих работников, а создает рабочие места. «Игра ложных видимостей» является процессом, при котором эксплуатация кого-то переосмысляется как форма освобождения. Объективное насилие приводит к натурализации и интернализации, при которой мы сами эксплуатируем себя, даже при отсутствии угрозы прямого насилия, становясь идеальными субъектами капитализма, то есть желающими эксплуатировать других и капитализировать.

«Анора» успешно иллюстрирует это, выступая с позиции критики идеологии, выявляя не только сопряженное структурное насилие, необходимое, чтобы вещи шли привычным образом, но и момент формирования субъекта капитализма. Эксплуатируемый класс в «Аноре» состоит из людей, которые просто пытаются делать свою работу и стремятся к лучшей жизни. И находя себя в антагонизме друг с другом, причиной которого является лишь стремление угодить своему работодателю. Смиряясь со своим положением «расходного материала», они не находят адекватного языка для своего состояния даже в общении друг с другом, не говоря уже о языке солидарности.

Марк Ротко, Без названия 1968

Есть история про Марка Ротко, которая, если ты ее не знаешь, может полностью поменять восприятие его картин. Ротко – знаменитый, очень знаменитый абстрактный художник. И его картины вызывают столько споров – типа, что в этом вообще такого, как это может кому-то нравиться. Некоторые чувствуют себя неуверенно, немного потерянно, исключённо, потому что его картины в какой-то момент стали чем-то. Как будто неловко даже – все уже в курсе, а ты нет. И ещё не забыть, что его картины уходят за десятки миллионов долларов. Так что тут появляется вопрос статуса: люди явно находят в этом что-то. И есть даже специальные курсы «Как смотреть абстрактную живопись», которые часто не столько образовывают, сколько пытаются терапевтизировать обеспокоенных слушателей, не понимающих, почему это что-то. При этом есть те, кого его живопись цепляет по-настоящему – они, например, говорят, что, когда смотрят на картины, то буквально чувствуют цвета, цвета задевают. Всплеск интереса к Ротко совпал с ростом либерального класса, а точнее того, что называют professional–managerial class. Ну и, конечно, эти курсы «как смотреть Ротко» идут в комплекте с коктейлями или дегустациями вина. Но это не что-то особенное – та же история, что и йога c Ван Гогом.

Все эти споры и непонимания, статусность – не только в Европе или США. Не знаю, помните ли вы, но я помню выставку Ротко в московском Гараже в 2010 году – это был первый или второй раз, когда его картины были в Москве. Тоже показательно: можно было услышать, как люди пытались принизить его искусство, обесценить, свести к какой-то бессмыслице, к богемному феномену. Обычно начинают говорить про наркотики или экзальтированное поведение, пытаясь объяснить, что это всего лишь провокация и что на самом деле тут ничего, вообще ничего нет, а все просто делают вид, чтобы почувствовать себя умнее.

И честно, это так странно и жутко, что во всех этих местах, в текстах и анонсах на русском, Ротко часто будет фигурировать как «самый дорогой русский художник», но ты не услышишь про погромы, если только вскользь. Ты никогда не услышишь про могилы, почему? Вместо этого скажут и процитируют одно единственное интервью, где он говорит: «Я не заинтересован в соотношении цвета и формы и чего-то еще. Меня интересует выражение базовых человеческих эмоций – трагедии, экстаза, рока и так далее». И подытожат: «выражением этих эмоций у Ротко становится цвет», как будто это и правда конец истории. Так особенно жутко, что картины Ротко врезаются в память, они тревожат, возможно, именно потому, что они были заряжены, но при этом оторваны от изначального историзма. Превращены в удобное и применимое «безопасное искусство», которое может спокойно висеть в комнате очень богатого человека, становясь таким же манипулируемым, как только из них удаляется контекст, – разве что если ты придёшь в дом богача, увидишь картину и действительно вспомнишь, что эти прямоугольники напоминают могилы в лесу – вот тогда становится жутко. Но в целом это картины, которые богатые люди любят коллекционировать, например, как коллекция Ротко человека, создавшего финансовую пирамиду. Или как в комнатах дома, где вырос Энтони Блинкен, человек, способствовавший геноциду. Это вообще отдельная история. Его отец, Дональд Блинкен, приобрел пять полотен непосредственно у Ротко и тот сам развесил эти картины в доме покупателя. Художник, как и Дональд Блинкен, родился в Российской империи примерно во время Кишиневских погромов. Ротко рассказывал людям, что его «всю жизнь преследовал» образ из истории, услышанной в детстве: казаки загнали в лес местных евреев и заставили выкопать себе квадратную могилу.

И вот я пишу то, что застряло сейчас в моей голове – это из-за новостей, но точнее – это о людях. Хотелось бы знать, что думают люди вокруг меня. Что, по их мнению, должно быть позволено делать палестинцам, если Израиль и США начнут изгнание, что окружающие считают для них приемлемым? Что на самом деле аналогично проявлено в радости от возможного «договорничка» – это тоже, похоже, всё чаще превращается в абстракцию, вырванную из контекста, аполитичную и внеисторическую – и потому такую удобную для либерального образа жизни.

«Тишина так точна», — сказал Ротко, когда отказался объяснять свои картины.

Transistor

There will be a revolution or there will not. If the latter these poems
were nothing but entertainments. If the former it will succeed or fail.
If the latter these poems were better than nothing. If the former it
will feature riots fire and looting and these will spread or they will
not. If the latter these poems were curiosities. If the former it will
feature further riots manifestos barricades and slogans and these
will leap into popular songs or they will not. If the latter that’s that.
If the former these popular songs will be overcome or they will not.
If the latter these poems were no different than the songs. If the
former the popular itself will be abolished via riots barricades
manifestos occupations and fire or it will not. If the latter we will
spend several more decades talking about culture. If the former the
revolution will at this point be destroyed from within or without. If
the latter these poems went down fighting. If the former it will
feature awful confrontations with former friends and there will be
further manifestoes new slogans ongoing occupations and
communes and lovers will be enemies. We do not know what
will happen after this point but surely this is enough to draw
some preliminary conclusions. The poem must be on the side
of riots looting barricades occupations manifestos communes
slogans fire and enemies.

Joshua Clover

Nadia Bou Ali написала точное эссе о беспомощности в контексте нашей общей реальности и антиколониальной борьбы – волнующей теме, взгляд на которую (беспомощность) я все никак не сформулирую, но с другого угла, "hopeless hope".

Самые пронзительные замечания Фрейда о hilflosigkeit (беспомощности) появляются после Первой мировой войны и отчетливо проявляются в его анализе групповых образований. Он утверждал, что мы отождествляем себя с группой именно потому, что мы так беспомощны в своем эго. Эго стремится быть всемогущим, быть великим снова и снова – и все же оно терпит неудачу, ему нужно что-то вне его, ощущение внешнего, которое одновременно давало бы ему границы и угрожало его пределам. Эго – мастер переговоров, оно всегда стремится к лучшей сделке, страхует себя от потерь, рассуждает о своем вечном будущем, ибо иначе быть не может. Эго не может признать свою беспомощность, оно открещивается от нее, плетет сказки и истории, воображает иное, всегда воображает иное. Эта зависимость от помощи других, от милости в социальных отношениях – фантазия эго. Психоанализ обещает, что субъект сможет выжить, сталкиваясь лицом к лицу с собственной беспомощностью. Это не групповое дело, хотя часто группы канализируют это изначальное, первородное чувство.

Это, пожалуй, самое радикальное предложение спекулятивной теории беспомощности и амбивалентности: есть героизм в том, чтобы наблюдать за распадом фантазии о всемогуществе, порожденной дезавуированием нашего бессилия.

Антиколониальная борьба предлагает нам фундаментальную сцену для такого прохождения через фантазию. Не только признается бессилие колонизированных (великий урок фаноновского описания удвоенного отчуждения), но оно также никогда не реализуется. Борьба против колониализма, против насилия оккупации и стирания — это борьба против ирреализации бессилия. Беспомощность не может быть беспомощной, страдание — это не пафос: оно прерывается, не реализуется. Страдание не производит образа признания, символической гарантии, которая удерживала бы его воедино. В некотором смысле драма беспомощности кооптируется колонизацией, удерживается от развития в диалектику признания и последующего непризнания. Почему? Потому что беспомощность не переводится, она удерживается от зависимости образом своего пафоса: страдание не становится ничем, кроме подсчитанных тел, в бесконечном счете. Для колонизатора нет счета телам, потому что они ничего не означают. Это ставка, которую трудно проглотить любому либералу, все еще лелеющему фантазии о прогрессе, все еще делающему ставку на демократическое представительство, на публичную сферу, на теории оправдания, на множественные формы знания, на релятивистские эпистемологии: это действительно, действительно конец времен, или время конца. Игра окончена: ставки на столе, единственное, что будет жить дальше — это мертвые. Позвольте мне сказать вам почему: мертвые будут жить дальше именно потому, что мы никогда не можем вообразить их смерть: мы можем создавать аппараты, алгоритмы, вычисления для того, почему их смерти имеют смысл, но мы не можем войти в их счет, их «множество» подсчета, как это так, что они могут быть настолько беспомощны перед смертью. Не бытие-к-смерти, которое сигнализирует о фантазии аутентичности, но то, которое признает, что беспомощность не может быть преодолена, инсценирует ее, героически принимает ее: старики умирают с молодыми, молодые смотрят, как умирают старики, старики знают, что молодые умрут. Никто не спешит к границам пустыни в поисках убежища, нет мессии, никого, кто пришел бы вести их куда-либо, есть только коллапс цивилизации.

объявление о семинаре по Беньямину!

Больше года назад у меня возникла идея провести семинар по «Тезисам о понятии истории» Вальтера Беньямина – и сейчас она наконец оформилась в формате пяти еженедельных онлайн-встреч.

Регистрация открыта, думаю, что семинар будет интересен широкой аудитории, интересующейся левой мыслью и критической теорией, но и отдельно будет здорово, если это заинтересует тех, кто занимается художественной практикой или критикой. «Тезисы о понятии истории» – последний текст Беньямина: емкий, но требующий контекста. Я постараюсь сделать обсуждение доступнее – с опорой на современные интерпретации и исследовательские работы.

В «Тезисах о понятии истории», написанных в последние месяцы жизни, Беньямин предлагает новый концепт истории, парадоксально смешивая марксизм, исторический материализм и теологию. Сегодня для читателей, знакомых с автором прежде всего как с критиком, безмерно повлиявшим на исследования медиа и современный дискурс об искусстве, может показаться странным этот локус идей. Часто вытесненный, но напрямую касающийся политизации, вызывающий чуткость к реальности и разворачивающимся катастрофам, он противостоит цинизму империализма и механистичности капитализма, а также поднимает вопрос необходимости “сопротивляющегося” искусства.

Как писал Фредрик Джеймисон, история – это то, что ранит; это то, что отвергает желания и устанавливает неумолимые ограничения как индивидуальной, так и коллективной практике. А интерпретируя Беньямина, Вернер Хамахер указывает на другой аспект: «История — это то, что можно упустить».

Беньямин пишет с позиции осознания «слишком человеческой склонности забывать прошлое и, таким образом, отворачиваться от истины о себе; быть очарованным образом символического другого, свободного от всех реальных конфликтов, зацикливаться на “красоте” этого образа – на самом деле, своего рода Медузы – и не узнавать собственное лицо, лицо истории, со всеми его следами страданий и незавершённости».

Подробнее на сигме.

Семинар будет состоять из пяти онлайн-встреч по субботам, начиная с 2 августа, в 19:00 CET. Семинар проводится за донаты в пользу платформы сигма

буду рад репостам и пересылкам друзьям!

В работах Беньямина об истории и личной памяти каждое «сейчас» предстает как уникальное — в том смысле, что оно обладает определенным и отчетливым потенциалом осуществить прошлое. Когда я вспоминаю момент прошлого, весь опыт, приобретённый между тем моментом и «сейчас», окрашивает мою память и даёт мне не «точный» образ прошлого, а уникальный, иной, изменённый образ. Например, Беньямин вспоминает свое детское рвение путешествовать с позиции беженца войны, который не может вернуться домой, и это придает особенно меланхолический смысл произошедшему осуществлению конкретного детского желания. В контексте первой философии Беньямина необходимо отметить, что именно это уникальное совпадение различных моментов — наложение одного «сейчас» на другое с целью его исполнения, тот способ, при котором прошлое могло обрести этот смысл только в этот момент и может утратить его в следующий, — и является элементом истины. То есть Беньямин хочет подчеркнуть, что истина — это не постоянный или длящийся элемент, а, скорее, тот самый особый аспект, который может быть утрачен, эфемерное; и именно этот аспект заслуживает нашего внимания.

В поздней мысли Беньямина он использует термин «образ», чтобы выразить этот особый, эфемерный способ, посредством которого каждое «сейчас» может заключать в себе прошлое уникальным образом. Его понятие образа имеет весьма специфическое значение: сложный исторический процесс, который требует понимания множества элементов вместе, но при этом схватывается в единственном, застывшем моменте.

«Образ есть то, в чём минувшее соединяется в одной вспышке с “сейчас”, образуя созвездие» (Benjamin, The Arcades Project, p. 462).

Не как цепь причин и следствий, которую складывают в уме, чтобы объяснить настоящее через прошлое, а как нечто, целиком содержащееся в едином мгновении — в «сейчас». Это более позднее понятие образа восходит к тому, что Беньямин стремился выразить в своей ранней философии через понятие восприятия — внезапное появление читаемой поверхности, явление, которое схватывает весь динамический процесс Verwandlung в единый момент. Он также противопоставляет образ понятию сущностей ранних феноменологов:

«То, что отличает образы от сущностей феноменологии, — это их исторический индекс… Они достигают читаемости только в определённое время. И действительно, это достижение “читаемости” составляет специфическую критическую точку в движении их внутреннего содержания» (Benjamin, The Arcades Project, p. 462).

Иными словами, образ — это определенный способ видения вещей, при котором история предстает читаемой в «сейчас». Это противопоставлено идее сущности, согласно которой нечто просто есть то, что оно есть, вне всякой истории. Если ложный способ видения вещей заключается в овеществлении их становления, так что для их понимания не требуется никакой истории, то истинный способ видения вещей — это тот, который прорывается сквозь такую видимость.

Из Nathan Ross, «Walter Benjamin’s First Philosophy»

Израиль начал наземное наступление, по-видимому с целью захвата Газы. Положение палестинцев уже было отчаянным, но прошлой ночью оно миновало этот усугубляющий переломный момент, значимость которого трудно недооценить, хотя в новостях событие удостоилось редким упоминанием. СМИ почти не касаются темы, ограничиваясь лишь информированием – тихо и с облегчением, с возможностью переключиться на убийство Кирка, церемонию «Эмми», на которой спустя почти два года лишь одна речь упомянула Палестину и вызвала скандал. Церемония, не изменяя своему духу, была злым маскарадом: режиссер придумал «блестящую» идею «наказывать» звезд за каждую секунду их речи, вычитая тысячи долларов из пожертвований, которые должны быть сделаны после шоу. Кажется, те, кто мог бы возмутиться, этого не заметили; для остальных же это соответствовало основной цели – развлечению.

Интернет полон постов палестинцев, описывающих происходящее, которые читаются буквально как прощальные слова. Вчера я немного переписывался с приятелем по переписке; он в десятый раз переселяет свою семью со всеми пожитками в поисках безопасного места, чтобы поставить тент. Я общаюсь с ним время от времени – он был медбратом до всех событий. На этот раз он долго не отвечал.

Интересно, как школьное детство (что, в целом, справедливо и для массового кино о войне с фашизмом того периода) создавало и мифологизировало образ побежденного фашизма – как нечто в пробирке, что можно изучать только издалека, задавая удивительные в своей наивности и любопытстве вопросы о том, как это вообще возможно и как вели себя люди, априори обезвреживая любой политический потенциал таких вопросов. Это скорее верно именно для моего поколения, которое слегка зазевалось на уроках истории, а уже нужно было бежать дальше. Любопытство значительно поубавилось, а молчать стало проще – оставаясь безразличным, ведь как только дистанция ушла, все стало слишком близко к коже. Под этим всем я подразумеваю структурную вещь. Война в Газе беспрецедентна: «исключение» устанавливает новое правило. Влияние на обывателей если и остается незаметным, то лишь временно. Новый порядок вещей, немыслимый еще пять лет назад, простирается от фактически парализованного в своей деятельности Международного суда ООН до повсеместного успеха фашизма, включая страну-гегемона. Крайне показательно, если раньше обе партии, подавляя недовольство широких масс, пытались умаслить, предложить какие-то незначительные уступки, то теперь даже этого не происходит.

Хотел поделиться вот этим эссе, оно написана палестинцем, живущим на западном побережье, который поддерживает связь с родными в Газе:

«Давайте же исчезнем сразу — чтобы арабы, которые не выносят нас, которые признаются в ненависти к нам, могли наконец избавиться от головной боли, от упрямого остатка, которым мы стали. Чтобы они могли веселиться с израильтянами, танцевать в небесах нормализации, освободившись от нашего настойчивого требования. Давайте исчезнем сразу, чтобы Миру [...] не пришлось сталкиваться со своей правдой, не пришлось втягиваться в неловкость выслушивания невыносимых слогов, которые мы несем. Чтобы Германия могла быть спокойна: ее финансирование очередного геноцида — это не жестокость, а любезность, услуга, оказанная народу, который сам шептал: _сделайте это быстро, покончите с нами без рассрочки_ [...] И все же витает, настойчивая, фантазия об исчезновении вместе, а не поодиночке, не один за другим.»