Сегодня мой день рождения. В последнее время к уже привычной растерянности и периодам депрессии добавились проблемы с документами, которые я надеюсь рано или поздно решить. Все два года в свободное время я полностью поглощен чтением, исследованием мысли вокруг темы насилия (ненасилия). Несмотря на это писать что-то регулярное в канал не выходит. Нет уверенности, было бы это интересно? Пространство изначально задумывалось вокруг моих интересов в кино, поэзии, постепенно стало забегать в критические заметки, которые, вместе со мной, погрузились в общую катастрофу. После рубежного эссе полтора года назад я намеревался рассказать о том, чем для меня стали работы Вальтера Беньямина и почему, несмотря на тиражируемость его цитат про ауру, политический проект находится на периферии, хотя обладает оригинальной и спасительной перспективой. Работа, которая пока не удается.

Мне стало это интересно и важно из-за моего собственного ощущения мира сегодня. Я никогда не чувствовал себя так далеко от многих, с кем был знаком или дружил. После начала полномасштабной войны я ожидал, что катастрофа вызовет отрезвление, перестройку внутренних координат, что оказалось верно для некоторых, но в общей схеме вещей лишь усилило отчуждение и социальные иерархии. Мысли сожаления о несостоявшейся солидарности плохо состарились за год, сложно удержаться от циничного обвинения в наивности, особенно наблюдая как вторжение ЦАХАЛ в Газу маргинализировало тех, кто поддерживает палестин:ок. Все это не те темы, которые принято обсуждать, часто чувствую, что испытываю социальное терпение там, где оказываюсь. Вероятно, я кажусь закрытым, но правда в том, что я хотел бы говорить о беде, и что с ней можно сделать. Я благодарен близким. И я встретил много хороших людей. Вдохновляющих людей, занимающихся помощью, заботой и сопротивлением, сталкивающихся с запредельной степенью выгорания и рисками.

В связи со всем этим вопрос: было бы кому-нибудь интересно принять участие в дистанционной группе совместного изучения и обсуждения нескольких работ Беньямина? Читать только тексты без подготовки будет близко к гаданию на кофейной гуще, поэтому необходимо обратиться к анализирующим академическим работам (на английском), у меня соберется такой учебный план. Это все конечно потребует времени, сначала больше, потом меньше. Я буду рад всем желающим, даже если мы не знакомы или плохо знакомы, можно написать в комментарии или мне в лс. И можно рассказать тем, кому это может быть интересно.

В апреле после продолжительной болезни умер Пол Остер, автор одной из моих любимых книг – «Книги иллюзий». Короткая и легко читается, последний раз я перечитывал ее в 2020, тогда же оставил себе зацепку, чтобы не забыть о чем она. В 2020 году я едва мог вспомнить, прочитав ее за одну ночь в 2010. Я помнил, что книга мне безумно понравилась; смутно припоминал, что благодаря ей я в итоге дотянулся до «Замогильных записок» Шатобриана, которые было невозможно нигде найти. Был какой-то осадок, вернее, остался только осадок, спустя десять лет лишь смутное очертание, что это что-то для меня важное. Отправив мозгу запрос «почему такое название, о чем она?», получил лишь отголосок, что она про профессора, который пишет книгу о Гекторе Манне, актере и режиссере немого кино.

Сюжет разворачивает замкнутое колесо, круг за кругом, но поначалу это почти незаметно, настолько быстро идет повествование, все кажется естественным. Внезапная трагедия, в результате которой герой – профессор, – теряет всю свою семью, толкает его в тяжелейшую депрессию, ведущую к затворничеству и алкоголизму. Случайность приводит его к Гектору Манну, автору непопулярных немых фильмов, актеру и режиссеру в одном лице. Дэвид (профессор) смотрит один из фильмов по телевизору и остается потрясен, что впервые за долгое-долгое время, что-то его рассмешило. Что-то, что казалось, не произойдет уже никогда. Дэвид цепляется за это ощущение, как за соломинку, пытается обмануть себя и вытолкать из траура, начинает смотреть все фильмы Манна, затем как будто спонтанно, а на самом деле опять, обманывая себя, но исследуя свою ложь, решает написать о нем книгу. С этого момента начинаются бесконечные повторения и вложенные истории. Сюжеты Манна, история жизни Манна, история Дэвида, история внезапно возникающих и исчезающих людей, рассказывающих свои истории. Например, выясняется, что сам Гектор Манн – исчез в свете странных событий на самом взлете своей карьеры, когда казалось, что ему еще так многое хочется сказать миру.

Иллюзия не равнозначна обману, она более уклончива, так как связана с восприятием, а также требует постоянной веры и поддержки, индоктринации. Все иллюзии в книге Остера возникают по одному и тому же сценарию: когда персонажи отказываются что-либо замечать, то есть проявляют свое неведение. Каждый эпизод приводит к последствиям и кругами по воде доходит до всех остальных. Те из персонажей, кто поддадутся, не заметят, не придадут значения, игнорируя реальность, будут утянуты в водоворот и сами начнут убеждать других, распространять веру в иллюзии дальше. Единственным антиподом «иллюзии» у Остера является «страсть» – сила, которая выводит героя из кризиса потворства иллюзиям.

И недавно я поймал себя на таком «гектор-манновском» моменте, только немое кино мне заменяют каверы на разные популярные песни; каверы, реинтерпретирующие оригинал, а не стремящиеся идеально повторить. Была такая австралийская группа Alpine, которая записала свою версию австралийского же хита 90-х «Cigarettes Will Kill You». Так что в этот день я резко вспомнил радость, которую у меня вызывает песня. Радость я испытываю крайне редко, также редко и мое желание послушать что либо, но я моментально был возвращен в нашу капиталистическую реальность.

Кавер, который я хотел послушать, полностью пропал, как это происходит время от времени из-за копирайта, истекающих лицензий одних лейблов к другим, согласующим такие «чрезвычайные ситуации» коллаборации сквозь время, отягощенное техно-феодализмом. Могло это произойти и из-за ложного срабатывания системы поиска копирайта на платформах, которые, разумеется, не умеют разбираться в тонкостях применения авторского права, авторитарно решая, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Так началось мое расследование и погружение в кроличью нору интернета. Я достаточно быстро нашел оригинальную ссылку на YouTube австралийского радио, чтобы удостовериться, что она мертва. Затем я обнаружил, что радиостанция дублировала видео в Facebook, но в посте от 2015 года, к моему сожалению, было видео выступления, но пропало аудио, причем ровно с той секунды, когда должна начинаться сама песня. Копирайт-боты становились умнее и изобретательнее. Теперь у меня на руках было немое кино, буквально помещая меня в ситуацию исчезнувшего Гектора Манна. Я очень разозлился. Это стало принципиальной проблемой, и я чувствовал, что мое ментальное состояние зависит от того, смогу ли я найти кавер. Ирония ситуации была в том, что группа Alpine распалась в 2019, и хотя, вероятно, они продолжают получать роялти, вряд ли бы их смог заинтересовать бюрократический квест по возвращению кавера на платформы. Из двух солисток одна ушла в маркетинг и, судя по LinkedIn, недавно вышла на новое место работы в качестве консультанта по социальным сетям одного австралийского НКО, а вторая стала преподавать вокал. Собственно, вокал и был причиной этого выдающегося исполнения. Кавер пропал и из музыкального сборника радиостанции, в котором они каждый год издавали записи живых выступлений в своей студии, что означало, что дело действительно в авторском праве на оригинальную композицию, а лейблам это совершенно безразлично. Я попытался вспомнить, где и как можно скачать музыку, навык, утраченный из-за перехода на стриминги, обретал новый сакральный смысл в эпоху бесконтрольного исчезновения произведений искусства из цифрового пространства. Массовая воспроизводимость нас к такому не готовила. На удачу я решил проверить VK и к своему удивлению обнаружил аудиодорожку. Это было чудом. В качестве протеста против лейблов я решил соединить аудио из VK и видео из Facebook, создавая такой вот симулякр. Франкенштейна, к сожалению, потому что оба файла были обрезаны по-разному, мне пришлось склеить их. Из-за переездов я потерял свой лицензионный ключ к DaVinci Resolve, который шел в комплекте с камерой, так что я вернулся к истокам — открытому и свободному коду FFmpeg, торжественно завершая поиски таким вот перформансом во имя свободы искусства. У FFmpeg нет никакого визуального интерфейса, поэтому сводить пришлось на глаз.

«I want a TV embrace».

В выборах в США левые скорее тяготеют к тому, чтобы поддержать Камалу Харрис, но есть и другая громкая позиция, ставящая под вопрос, стоит ли вообще голосовать на этих выборах. Может показаться очевидным, что левые однозначно должны поддержать Харрис, чтобы не допустить ультраправого Трампа. Проблема не в том, что левые какие-то недопонимающие. В США обе основные партии с разной скоростью, но верно дрифтуют вправо. И именно демократическая партия согласовала и поддержала действия Израиля, именно она пытается преследовать судей международного суда, отозвала финансирование UNRWA и много, много еще чего. Никаких заявлений о прекращении огня Харрис не делала ни до номинации, ни после. В лучшем случае были осторожные слова о том, что «Израиль делает недостаточно, чтобы защитить мирных палестинцев». Хочется верить, что это изменится.

Популярна такая оценка: катастрофа и геноцид в Газе происходят в любом случае, но, в случае Трампа, страдания расходятся еще и другим группам. Харрис, вероятно, не остановит геноцид, но в случае Трампа все будет еще хуже. Мы можем включить утилитаризм и сказать, что общая сумма страданий меньше при Харрис, надо голосовать за нее.

Но люди, решающие бойкотировать голосование, смотрят иначе. Они заключают, что проголосовать – значит принять геноцид, согласиться с ним, чтобы постараться не допустить другие страдания. Можно возразить, что требуется принять не геноцид, а тот факт, что голос не влияет на страдания палестинцев. Что разумно, если не считать, что голосование морально обязывает голосующих, связывая их с вытекающими страданиями палестинцев, так как голосование легитимизирует политический процесс. Ситуация, в которой они сами способствуют продолжению геноцида, ужасна. Велики шансы, что избранная ими президентка продолжит способствовать геноциду. Люди, которые будут бойкотировать, хотят показать системе свой протест и отказать ей в легитимности. Политические и моральные подсчеты кажутся им неуместными, так как геноцид – это уже дно, моральное банкротство, которое надо остановить любой ценой. Если не поддерживать Харрис, то в теории избиратели могут попытаться использовать неубедительность позиции по Палестине как рычаг и сдвинуть обещания влево. Или могут провести громкий бойкот и создать задел на будущее для поддержки независимых кандидатов, но в любом случае, коллективно показать свое несогласие именно с геноцидом. В конце концов, насколько морально голосовать в империи?

Реалистично, это скорее приведет к избранию Трампа. Поэтому кто-то может сказать, что, признавая ответственность за происходящее и последствия при любом исходе, не открещиваясь от них и не заявляя о своем неучастии, возможно стоит пойти на моральный риск и проголосовать за Харрис, продолжить борьбу и сохранить потенциал для перемен, не слиться с дискурсом дем. партии. Что достаточно сложно, учитывая, что у нас нет общего коммитмента к справедливости.


Тем не менее, я хотел обратить внимание, что две эти линии рассуждения – поиска политического решения в проигрышной ситуации и радикального морального неприятия геноцида – несовместимы. У них нет никаких точек пересечения или компромисса. До людей, требующих прекращения геноцида прежде всего остального, нельзя донести идею зачета одних страданий за другие, потому что страдания палестинцев для них неприемлемы. Даже политическое обещание скорейшего разрешения никем не предложено, геноцид для них – это последнее, терминальное событие. Для сторонников политического компромисса нельзя донести радикальность и безотлагательную необходимость справедливости. К чему я это так долго разбираю, вероятно, очевидно, – это сильно пересекается со многими последними спорами о войне, о коллективной ответственности и т.д. Но и меня неприятно удивило, насколько многие видят эту проблему простой и тривиальной, не замечая ущерба, который наносится.

Как верно заметили, это напоминает о differend у Лиотара. Differend («Распря» или «Тяжба») подразумевает ситуацию конфликта между сторонами, который не может быть разрешен из-за отсутствия правила суждения, общей интерпретационной структуры применимой к обоим аргументам, потому что представляет собой «боль за пределами артикуляции». Схоже на непереводимое слово, значение которого меняется, когда оно выражается в другом языке. В той степени, в которой его можно перевести, оно теряет элемент собственной идентичности, становится новой, немного другой концепцией. Лиотар пишет об этом в юридическом контексте:

Легитимность одной стороны не подразумевает нелегитимность другой. Однако применение единого правила суждения к обеим сторонам для урегулирования их differend, как если бы это было обычное судебное разбирательство, нанесет ущерб (как минимум) одной из сторон (и обеим, если ни одна из них не признает это правило).

Например, Лиотар пишет об отношения между колонизатором и колонизированным или между буржуазией и пролетариатом, но он начинает «Differend» с дела французского отрицателя Холокоста Робера Фориссона, который утверждал, что единственным свидетельством, которое он примет, будет свидетельство человека, действительно прошедшего через газовые камеры. Это differend, так как увидеть работу газовых камер значило бы стать их жертвой, но также такая фраза заставляет замолчать все другие аргументы, исторические доказательства другого вида. Она стремится колонизировать и тотализировать «языковую игру» другого. «Фразовый режим» отрицателя абсолютно несообщаем с другим. Но это не значит, что существует «эквивалентность» между дискурсом отрицателя и дискурсами историков и выживших. Часто мы имеем в виду, что интерпретационная структура уже включает определенный фрейминг, приводящий к differend, мы уже находимся в гегемонии, в которой не можем выразить необходимое и оказываемся колонизированы.

В этом смысле мы не можем использовать master's tool to dismantle the master's house. Нам нужен выход в другую негегемонную интерпретационную структуру.

Вспомнил сон. Год назад снилось, что поехал в Иран в качестве ассистента для телерепортажа о жителях этой страны с Андреем Малаховым. Мы с Андреем ходили по какому-то монументальному зданию с лестницами и холлами, вокруг бегали люди. После интервью я разговариваю с героем — усатым мужчиной, расспрашиваю его. И он сначала дает ожидаемые ответы: что жить ему хорошо, страной гордится, но потом берет телефон, смотрит в него и ругается. Признается, что недавно все банки слили информацию правительству, а на его тайной от государства карточке была транзакция о подписке на порно. Теперь он боится, что его заберут, а у него скоро свадьба сестры, вот позор будет. И я слушаю его. Потом нахожу Андрея и решаю рассказать ему про Беньямина, надеясь, что смогу изменить Малахова. Андрей спрашивает, как называется книжка. Я отвечаю: "Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости". Андрей кивает, но по глазам вижу, что ничего не откликается. Я начинаю издалека, но так, чтобы сразу имело отношение к сути, рассказывать ему про "ауру", про дистанцию. И мы все идем и идем по коридорам. Андрей обещает, что, когда приедет в Москву, купит книгу и прочитает.

Возвращаюсь с эссе о ненасилии, которое начал писать два года назад.

Для меня оно стало важным событием, целым путешествием. Мотивацию можно угадать из последних здесь заметок: катастрофы не вызывают отрезвления, а приводят лишь к большему отчуждению и распространению иерархий. Вместе с тем усилилась атомизация и стало невозможным делать что-то совместное со вчерашними друзьями. Университет, где я получал образование, теперь учит других как лучше и сильнее «зажмуриться». Разговаривая со знакомыми об их отношении к продолжающейся полномасштабной войне, я натолкнулся на мнение, что «допустим только ненасильственный протест». Постепенно стало понятно, что позиции неучастия и примирения с реальностью так или иначе ходят вокруг отношения к насилию. Атака ХАМАС и последовавшее вторжение ЦАХАЛ в Газу только увеличило избегание тем, показав, как происходит поддержка геноцида. Вместе с тем в мире действительно становится больше насилия и совсем неочевидно, как одно насилие способно прекратить его воспроизведение.

Эссе собирается вокруг ненасилия Джудит Батлер; пытаюсь прояснить некоторые концептуальные положения, а также адресовать часть критики, которая появилась в последние два года. Ненасилие Батлер построено на парадоксе, и чтобы лучше его понять, нужно обратиться к Вальтеру Беньямину. Часть про Беньямина могла быть сильно больше и подробнее, но, думаю, это часть отдельного разговора. Беньямин и для меня и для Батлер является оригинальным анархистским мыслителем, вдохновением.

https://syg.ma/@fluid/o-nenasilii-v-beznadezhnoe-vremya

Элла через призму гендера задается вопросом о карикатурности, нелепости и абсурдности новой российской политики, направленной на детей.

Или вот Юнармия. Бесформенная бежевая форма, красные береты, нашивки, флаги — перед нами кадры из американского боевика про некую generic диктатуру. Это пародия на пародию на пародию, постмодернистский коллаж из всех bad boys XX века. Обратите внимание на белые банты в парадной форме девочек, которые, видимо, должны перекрикивать бесполость костюма. У меня есть теория, что все милитаризованные культуры сущностно андроцентричны, сфокусированы на образах мужественности и отторгают какую-либо женственность как знак слабости. При этом они обычно патриархатны, что подразумевает чёткое деление на противопоставленное друг другу мужское и женское и их необходимое соприсутствие. Первое плохо совместимо со вторым, что создаёт в таких культурах внутреннюю амбивалентность, коллажность и спайки. Когда-то я (ещё не очень умело) писала о том, как это работает на примере нацистской пропаганды и советских постеров военного времени.

Банты юнармиек призваны напомнить: гендерные роли всё ещё существуют и они с нами в одной комнате. Но склейка между верхом и низом, военной формой и милыми косичками видна без всякого культурологического анализа. Уровень нелепости такой, что кажется: это не может быть всерьёз. Может быть, именно на это и рассчитана такая пропаганда? Ведь то, что не может быть всерьёз, и не ощущается как реальная проблема? Можно просто поиронизировать — и пойти дальше?

Возможно, что для многих это не ощущается как реальная проблема, потому что здорово ложится на собственные фантазмы, какими должны быть дети и как их надо воспитывать. Такие меры кажутся не слишком радикальными, а вполне допустимыми, так как продолжают, чуть более организовано, давление, совпадающее с настроениями общества. Здесь можно вспомнить, что прошло уже 11 лет с момента введения первого анти-ЛГБТ закона, а он оказался далеко не последним. Сказать, что эта серия ужесточений не возымела эффекта было бы ложью, как и то, что настроения общества остались/стали толерантнее вопреки им, стоит только открыть комментарии к любой новости об участии интерсекс людей в олимпиаде. Но это не является исключительно российской проблемой.

В эссе «Traffic in children» в Parapraxis (рекомендую) автор пишет об актуальных проявлениях паники вокруг детей в США. За последние два года в ряде штатов вышли законы, направленные на «защиту гендера ребенка от формирования извне», утверждая, что гендер должен формироваться внутри семьи, чтобы это ни значило. Среди первых таких мер были указания, выданные губернатором Техаса отделу по защите семьи, проводить расследования и угрожать судебным преследованием за жестокое обращение всем родителям, которые обращаются за гендерно-утверждающей помощью для своих детей. Во Флориде в марте 2022 был принят закон, запрещающий работникам государственных школ обсуждать гендерную идентичность или сексуальную ориентацию с учениками младше определенного возраста, обязывающий районы уведомлять родителей, если их ребенок обращается за консультацией или медицинской помощью, дающий родителям право отказаться от любых запрашиваемых услуг и подать на район в суд за нарушение закона (закон «Don’t Say Gay»). Все это прекрасно сочетается с низовыми инициативами преследования гей-пар, конспирологиями типа QAnon (параноидальное стремление представить мировое движении капитала как заговор с целью торговли детьми для сексуальной эксплуатации).

Тезис автора в том, что это больше говорит о родителях, чем о детях или о внешнем воздействии враждебного мира.

Исходная сцена нынешней паники запускается гипотетическим вопросом от гипотетического ребенка, вызванного столкновением с гендерным несоответствием: ребенок спрашивает о гендере человека, вместо того чтобы воспринимать его как естественный или очевидный факт. Паника, которую это вызывает, не обязательно связана с отсутствием ответа – правильного или неправильного и независимо от человека, чей гендер подвергается сомнению, – но с тем, что ребенок вообще задает этот вопрос. Концепция гендера здесь, очевидно, настолько хрупка, что, когда она подвергается любопытству ребенка, не нужно, чтобы эта сцена произошла на самом деле, чтобы вся структура родительской власти оказалась под угрозой расплавления.

Как сопротивление воображаемому ответу на воображаемый вопрос, эта паника, по сути, передает ряд убеждений: что разговор о сексе — это сексуальная активность, что гендерное несоответствие — это сексуальное извращение, что у детей есть фиксированный гендер, но нет сексуальности, что признать чей-то гендер — значит быть причастным к нему, и что транслюди не могут быть детьми. Паника вызвана не незнанием или неуверенностью взрослого, а необходимостью отвечать на вопрос, который, по его мнению, должен быть само собой разумеющимся.

В этом ключе юнармия также должна успокоить взрослого, передать его фетиш, желание контроля и стабилизации представления о ребенке. Встреча с реальным ребенком и его вопросами вызывает панику, поэтому тем более хорошо, что это берет на себя государство, да еще и стремится запечатать, зацементировать то, что связано с нестабильностью, которой очевидно много и без воспитания детей. Поэтому возможно государство действует эстетически нелепо, банты и автоматы пошло, но буквально и артикулировано проясняют, как именно должен выглядеть и мыслить ребенок, не оставляя неопределенности, даже если на самом деле эти модели и нормы конфликтуют (а они всегда конфликтуют, и это одна из причин, почему мы и говорим о неестественности норм, об их сконструированности).

Жаклин Роуз исследует жанр детской литературы как форму, передающую «невозможность связи взрослого и ребенка» и аргументирует, что детская литература — это место для взрослых, где «придумывают детей, чтобы порадовать или успокоить взрослых». Провокационно она утверждает, что детская художественная литература — это «что-то вроде зазывания, погони или даже соблазнения», но не для того, чтобы «совершить действие, которого добиваются или которое должно произойти на самом деле». Вместо этого, форма «фиксирует ребенка» в одном месте, так что ребенок может быть сделан «представителем всей проблемы сексуальности, чем она является или может быть, и держать эту проблему на расстоянии». Образ ребенка формируется через истории, которые мы рассказываем от его имени, чтобы уберечься от неврозов взрослых. Этот образ — проекция нас самих в детстве, то есть, как предполагает Роуз, образ самого бессознательного, и наша сохраняющаяся память — это то, что «мы бесконечно переделываем», чтобы «построить образ нашей собственной истории». Рациональный ум взрослого человека беспомощно прерывается повторением сцен, образов и событий из нашего детства. Именно отношения между ребенком и взрослым, по словам Роуз, невозможны, что указывает на грандиозность задачи, которую призвана решить детская литература. В этом смысле Роуз с тревогой описывает невинность «не как свойство детства, а как часть желания взрослого». Взрослый нуждается в образе ребенка как невинного для в высшей степени взрослых целей: чтобы управлять своими отношениями с собственным желанием.

Передает ли невинность образ детей с бантами, но с автоматами? В любом случае, это выглядит как послание государства взрослым.

На днях скончался философ и критик Фредрик Джеймисон. Я узнал о нём достаточно поздно, больше читал его в последние два года. К сожалению, он плохо известен русскоязычным левым и практически не переводился. Именно «к сожалению», потому что направление работы Фредрика — это то, что так сильно ругал Джордан Питерсон, тот самый «культурный марксизм», современная критическая теория, которой, на мой взгляд, сильно не хватает в пространстве дискурса на русском языке.

В этом есть злая ирония: сначала Фредрика «не принимали», потому что он был марксистом, а марксизм был в опале вместе со всем советским; и сейчас, спустя годы, мы опять возвращаемся к истокам, к разговорам о ридингах Маркса, но почему-то минуем всё то, что было исследовано и придумано за последние десятилетия, что находится в слепой зоне. Как будто Фредрик кажется недостаточно серьезным — пишет о культуре, о прорыве сериала «Прослушка» (The Wire), а не исключительно о материальных условиях пролетариата. Меня пугает такой регресс. Как будто существует странное разделение теории, дискурса и интересов: условно «политическое», забегающее на территорию утопического (или популистического), существующее в неком вакууме, и «культурное», боящееся практики преодоления и действенной критики самой себя, условий элитарных институций, в которых создается.

Джеймисон был удивительным автором, мастерски соединявшим философию и культуру, продолжая традицию франкфуртской школы и развивая, распространяя диалектический метод. Свое эссе о Джойсе он посвятил борцам Ирландской Республиканской Армии, также писал о сионизме и Палестине. Делюсь статьей «The Aesthetics of Singularity», которая является важной конкретизацией анализа postmodernity.

из «La parole vaine» («Пустая речь»)

Болтовня – это позор языка. Болтать – значит не говорить. Болтовня заглушает тишину и препятствует речи. Когда мы болтаем, мы не произносим ничего правдивого, даже если не лжем, потому что мы не говорим по-настоящему. Эта речь, которая не говорит, развлекательная речь, переходит то туда, то сюда, посредством которой мы переходим от одного предмета к другому, не зная, о чем идет речь, говоря одинаково обо всем, о вещах, которые называют серьезными, о вещах, которые называют незначительными, в равном движении интереса, именно потому, что понимается, что мы ни о чем не говорим, такой способ говорить, спасаясь от молчания или спасаясь от страха выразить себя, является объектом нашего постоянного порицания. Правда в том, что все болтают, но все осуждают болтовню. Взрослый говорит ребенку, что он просто болтун; так же как мужчина говорит женщине, философ мужчине, политик философу: болтовня. Этот упрек останавливает все.

Меня всегда поражало то восторженное и восхищенное одобрение, с которым встречают Хайдеггера, когда он, под предлогом анализа и со свойственной ему трезвой энергией осуждал неаутентичную речь. Презирал речь, которая никогда не была речью решительного, лаконичного и героического "Я", но являлась не-речью безответственного "Мы". Так говорят. Это значит: никто не говорит. Это значит, что мы живем в мире, где есть речь без субъекта, который ее произносит; цивилизация ораторов без речи, болтунов-афазиков, репортеров, которые сообщают, но не высказывают мнения, технарей без имени и без силы решения. Эта дискредитированная речь влечет за собой дискредитированные суждения, которые выносятся по ней. Тот, кто называет собеседника болтуном, подозревается в худшем виде болтовни – претенциозном и авторитарном. Ссылка на серьезность, требующая, чтобы мы говорили только лишь к месту, со всей серьезностью момента, иначе и говорить не надо, но начав так говорить, это становится попыткой закрыть язык; попыткой остановить слова под предлогом возвращения им достоинства; тишину навязывают потому, что только "мы" обладаем правом говорить; пустую речь осуждают, и ей на смену приходит императив, который не говорит, а приказывает.

Морис Бланшо

Год назад сделал заметку про Ильина, она была результатом погружения и шока от синхронности процессов и стремительного распространения идей. Стало очевидно, что хотя бы как вдохновитель Ильин парит где-то не только вокруг президента, но и широкой группы государственных управленцев. С тех пор произошел скандал со школой Ильина в РГГУ, протесты учащихся и открытые письма, широкое освещение в СМИ и у блогеров, типа BadComedian.

Тут я опять провалился в кроличью нору и понял, что параллельно со всем этим философа продолжают успешно реабилитировать новые исследователи, в том числе и достаточно молодые. Триггернулся от инициативы сделать шопперы с Ильиным (и Кропоткиным — прекрасный pairing).

Когда я делал заметку, помимо собрания сочинений и статей, обтекающих характер взглядов философа, в интернете можно было найти только несколько записей эфиров с ТВЦ и Спас, но сейчас мне повезло больше. Видимо, вопрос о фашизме после скандала стали задавать часто — Ильин обзавелся современным сайтом с целым разделом об этом. Отдельно есть и дисс на видео BadComedian. Заметку я писал по нескольким эссе Ильина, книгам Будрайтскиса и Снайдера, но пруфриднул все будоражащие поинты по собранию сочинений.

Тем не менее, невольно стал сомневаться: может, я все-таки придаю излишнее значение, и сам Ильин стал просто орудием борьбы в руках власть имущих и никакой не «христианский фашист». Может быть, я излишне чувствителен: для меня и то, что «Уход в лес» Юнгера не выходит из бестселлеров, является тревожным знаком. Стал сомневаться, пока не увидел вот этот отрывок на международной конференции по Ильину в России, где иностранный гость прямо просит прояснить позицию по фашизму. Ученый, заходя с того, что это все «происки сил», желающих развала России, произносит следующее:

Нас вовлекают в провокацию, [заставляют] оправдываться. В чём оправдываться? Если Карл Шмитт был в партии национал-социалистов, но когда в Израиле готовили конституцию, то все труды Карла Шмитта привезли, правильно, конституцию по нему написали. Тут дело в чем-то другом.

Особенно иронично это звучит, наблюдая происходящее в Газе, а теперь и в Ливане. Но еще это хорошо иллюстрирует, что именно пытаются сделать исследователи: сказать, что фашизм фашизму рознь, поэтому, например, итальянский фашизм на самом деле и не фашизм никакой.

Это также касается итальянского фашизма, анализу которого посвящена серия статей, объединенных в собрании сочинений [Ильина] под общим названием «Письма о фашизме» (1925). В 1925 году итальянский фашизм (не путать с немецким нацизмом) привлек внимание всей русской эмиграции, тема была актуальной и интересной. Естественно, в этот период никаких эксцессов новый политический режим Италии не производил. Даже наоборот, отмечался высокий патриотический подъем, единение и единство вокруг пришедшего к власти дуче, поборовшего несостоятельное либеральное правительство, приведшее население к экономическому краху, и масонов [это не шутка — масоны были реальной политической угрозой того времени; тогда в ходу было противопоставление «масон — фашист»].

Я как-то в очередной раз пропустил момент, когда мы начали смотреть на Шмитта (или Хайдеггера), не принимая во внимание их «другие взгляды» — даже не то чтобы неудобные для данных исследователей, но скорее нуждающиеся в том, чтобы их спрятали и девальвировали в значимости. Видимо, и не переставали.

Накопилось несколько заметок, но пока разбираюсь с переездом. Из хорошего и случайного — столкнулся с Сандрой Хюллер.

В Cinemaclub на неделю выходил замечательный фильм Hello, Dankness за авторством коллектива Soda Jerk, такая stoner comedy, собранная из фрагментов популярных фильмов типа "Кошмар на улице Вязов" и "Черепашки-ниндзя", реконструирующая события американской политики 2016–21 годов, вокруг первого избрания Трампа. Оставлю ссылку тут на какое-то время. Такой вот и смех и грех, глядя на который невозможно не увидеть, что демократы продолжали быть delulu и в текущей ситуации. Чего только стоит проталкивание истории о борьбе "ноздря в ноздрю", о шансах настолько равных, что даже результат броска монетки более предрешен, чем голосование; и потом всё это разбивается о реальный отрыв не только в выборщиках, но и в миллионах голосов. В свете действий правительства Байдена и предвыборной кампании демократов избрание Трампа может быть сюрпризом только внутри либерального инфопузыря, хотя надежда была. Очевидно, что это будет иметь плачевные последствия для всего мира.

Например, хороший материал о том, что будет с ООН и с системой международных судов при Трампе. Спойлер: США (и ряд других стран) уже сейчас перечисляют сильно меньше взносов, что, в том числе, сокращает возможности миротворческих миссий и приведет к новым вспышкам локальных конфликтов. И другая колонка Адама Туза о трансформации международной политики США (даже при правительстве Байдена) в сторону Rule-based order, подрывающая систему международного права в пользу "права сильного", приведет к росту национализмов и изоляции.

Стретта

Доставлены в эту
местность
с несомненным следом:

трава, раздельными буквами. Камни,
белые,
с тенями стеблей:
Довольно читать – смотри!
Довольно смотреть – иди!

Иди, у твоей поры
нет никаких сестер, ты –
ты дома. Не спеша, колесо
само из себя вращается, спицы
катят
катят по чернявому полю, ночи
не нужна никакая звезда, нигде
о тебе не спросят.

‎*

‎Нигде
‎о тебе не спросят –

Место, где лежали они, оно
как-то зовется – оно
не зовется никак. Они не лежали здесь. Нечто
между ними лежало. Они
не смотрели сквозь это.

Не смотрели, нет,
говорили о
словах. Ничто
не проснулось, так
сон
пришел к ним.

‎*

‎Пришел, пришел. Нигде
‎не спросят –

Я это, я,
я лежал между вами, я был
открыт, я был
слышим, я вам тикал навстречу, ваше дыханье
слушалось, я
это все еще я, вы
ведь спите.

‎*

‎Я, все еще тот же –

Годы.
Годы, годы, палец
шарит вверх, шарит вниз, шарит
вокруг:
швы, рубцы, на ощупь: вот здесь
оно широко разошлось, а здесь
снова сошлось, срослось – и кто
это прикрыл?

‎*

‎Прикрыл это
‎кто?

Пришло, пришло.
Слово пришло, пришло,
пришло сквозь ночь,
хотело светить, хотело светить.

Пепел.
Пепел, пепел.
Ночь.
Ночь – и – ночь. Иди
к глазу, к мокрому.

‎*

‎Иди

к глазу,
к мокрому –

Бураны.
Бураны, с начала времен,
воронка частиц, а другое,
ты
ведь знаешь это, мы
в книге читали, было
не больше чем мненье.

Было, было
мнение. Как
мы друг за друга
хватались, за друга –
этими вот
руками?

Так оно и записано, это.
Где? Мы
все это накрыли молчаньем,
молоком ядовитым снотворным, большим,
зе-
леным
молчанием, чашелистником, самая мысль
об этом повисла на растительном –

зеленым, да,
повисла, да,
под безжалостным
небом.

На, да,
растительном.

Да.
Бураны, во-
ронки частиц, оставалось
время еще, оставалось
камнем еще попытать это – он
был согласен, он речи не
прерывал. Как с этим
нам повезло:

зерноватый,
зерноватый и волокнистый. Стеблистый,
плотный;
кистевидный, лучистый; в почках,
гладкий и
комковатый; пористый, раз-
ветвленный – ; он не
прерывал этой речи, оно
говорило,
говорило охотно сухим глазам, пока их
не закрыло.

Говорило.
Было, было.

Мы
не поддавались, стояли
в середине
пористого строенья, и
оно пришло, приблизилось.

Приблизилось к нам, пришло
сквозь нас, залатало
невидимо, залатало
до последней мембраны,
и
мир, мириадокристалл,
замкнулся, замкнулся.

‎*

‎Замкнулся, замкнулся.
‎Затем

ночи, расслоившиеся. Круги,
синий или зеленый, алый
квадрат: все свое
сокровенное мир предоставил
игре с этим новым
временем. – Круги,
красный или же черный, прозрачный
квадрат, ни одной
тени летящей,
ни одного из
мерных столов, ни одна
дымодуша не поднялась и к игре не примкнула.

‎*

‎Поднялась и
‎к игре не примкнула –

В час сумерек, возле
окаменевшей проказы,
возле
наших отброшенных рук, в
последнем отказе,
над
стрельбищным рвом у
сожженной стены:

видимые, еще
раз, эти
борозды, эти
хоры, некогда, эти
псалмы. О, о-
санна.

Итак,
стоят еще храмы. У
звезды
света еще хватает.
Ничто,
ничто не пропало.

О-
санна.

В час полета совы, здесь,
разговоры, цвета серого дня,
вод грунтовых следы.

‎*

‎(– цвета серого дня,
‎вод
‎грунтовых следы –

Доставлены в эту
местность
с не-
сомненным следом:

трава,
трава,
раздельными буквами.)

Пауль Целан
пер. Ольга Седакова

Последний год почти ничего из поэзии не ощущается, не могу соотнести с реальностью, как будто многое написано для другого, несуществующего мира, и от этого возникает чувство заблуждения.

Неожиданным стало попадание в Целана. Неожиданным из-за известности, казалось бы, и повод не нужен, но я всегда оставлял его на потом. Как заметил Ваня Соколов (и для меня это тоже оказалось так), Целан часто воспринимается как абстрактный лирик, пишущий о возвышенных материях, или как архиватор истории Холокоста, то есть как находящийся на безопасной дистанции от настоящего.

Оказалось важным и поразило присутствие негативности, общей подчиненности кадров признанию ее наличия. Не только «негативности поэтики», как пишет Ольга Седакова о «постоянном неназывании чего-то центрального, „молчание в словах“», но и буквально как материальная негативность, опыт отсутствия, лишения, утраты, – не как проходящий, но как то, что случилось, изменило мир. Признание присутствия этой негативности в мире и искусство, которое не закрывает на неё глаза, вернуло ощущение адекватности, соотнесенности реальности.

И, наверное, в этом кроется моя проблема с большинством попадающихся авторских, независимых киноработ последних лет. Многие игровые фильмы конструируют внеисторичные, сингулярные миры. Историческая негативность исключена, вместо этого даже если фильмы работают с реальностью, то такой опыт не становится даже кочкой, просто утрамбовывается или игнорируется, как неважный, неинтересный или слишком опасный для рефлексии. Стало отчетливым: когда реальность настолько трещит по швам, фильмы компенсаторно идут в стерильную фантазию, только нормализуя исключенное.

Пример с поэзией Целана в чем-то парадоксален и поэтому выразителен, как раз из-за абстрактности, загадочности, открытости. Его нельзя упрекнуть в «идеологизированности», что бы это ни значило. Он всего лишь историчен в истинном материалистическом смысле, и это то, почему он политичен. То есть политичен не буквально, когда под политичным подразумевают, например, запечатление политического процесса, хронику протестов, но как искусство, работающее с политическим аффектом. В «Стретте» ощущаю это ярче всего через голоса, говорение которых становится проблемой или обесценивается, сводясь к мнению.

Не знал, что эта пленка существует. После окончания осады Бейрута Израилем в 1982 году Ясир Арафат и другие участники PLO отплывают на корабле «Атлантис» в изгнание, в сторону Греции. Редкий утопический момент: очень скоро все изменится, но в этом транзиторном положении будущее ещё открыто для возможностей.

«Корабль изгнания» (Le Bateau de l'exil), Джоселин Сааб

Понравился последний фильм Шона Бейкера «Анора». Интересно, что его сравнивают с «Красоткой», хотя это полная противоположность работы Гарри Маршалла. «Красотка» – яркий пример wish fulfilment. Фантазия о побеге из объективной социальной классовой реальности через спасение тем, кто непосредственно эксплуатирует, то есть реализация псевдоэмансипации. Фильмов-фантазий много, и часто они являются инструментом и выражением идеологии, как и в случае «Красотки». Может показаться провокационно, но из недавних фильмов это «Моргни дважды», с реформистским, компромиссным финалом, не меняющим статус кво, а примиряющимся с патриархатом и лишь капитализирующим достигнутую победу, которая ощущается шаткой. Поэтому можно аргументировать, что это либеральная, буржуазная победа: символически она может быть и для всех, но реально меняет положение лишь нескольких избранных.

«Анора», как многие отметили, еще один фильм Бейкера о труде, секс-работе, и я, честно говоря, не собирался его смотреть после рецензии о том, что «Шон Бейкер разгадал русскую душу». Но оказалось, что это глубокий фильм о невидимом насилии, который, если и имеет какое-то отношение к русской душе, то только если она имеет особую связь с неолиберализмом. Мне попался хороший выпуск подкаста с анализом «Аноры» через призму жижековского анализа, перескажу несколько идей.

Жижек выделяет «объективное насилие» — невидимое насилие, направленное на поддержание статуса кво. Основная форма «объективного насилия» направлена на создание «капитализма без трений» – фантазии о мире глянца, гламура, комфорта и досуга, скорости и сиюминутности, непрерывно обеспечивающегося целой армией низкооплачиваемого и незащищенного персонала, которые и делают ее реальностью. Идея «отсутствия трений» становится повсеместным стремлением, что мы можем видеть в доставке за 15 минут, дейтинговых приложениях, развлекательных платформах или даже демократии «без трений», когда проблемы аутсорсятся консалтинговым агентствам. Армия реальных исполнителей является ключевой для функционирования «капитализма без трений», но при этом невидимой, расходной, легкозаменимой, как это еще раз проявила пандемия COVID-19.

В «Аноре» трансцендентность «отсутствия трений» художественно показана через то, как скорость коммуникации героев, транзакционность секс-работы переходят в сцепку эйфорической пустоты происходящего: дорогой, но безвкусный дом, заряженный танец Аноры, пыльные носки Ивана, яркое солнце, тусклые деревья у залива. Одновременность, легкость, инфантильность, молодость и пустота.

Жижек пишет, что одним из центральных аспектов отчуждения при капитализме является то, что он разыгрывает «игру ложных видимостей», то есть мы, по сути, взаимодействуем друг с другом неестественным образом, в зависимости от различных иерархий и классовых отношений. У каждого есть своя работа, которая должна быть сделана. Например, если мы сталкиваемся с клинером, убирающим квартиру, мы с меньшей вероятностью будем воспринимать его как человека, но скорее как функцию – работника. Но идея Жижека не в том, что мы каким-то образом должны искусственно стараться поддерживать человеческое или приятельское отношение. В действительности цель «игры ложных видимостей» и состоит в том, чтобы укрепить положение таких людей как невидимых, что осуществляется, парадоксально, через утверждение, что мы состоим в неформальных, например, дружеских отношениях.

Ложная видимость рабочего коллектива как дружеского или даже семейного, как принято писать в описаниях вакансий, ставит работника в абсурдное положение. «Одружествление», которое совершает руководитель, или, как Жижек называет это, «либеральной алиенацией», хуже, чем прямая эксплуатация. В конце концов, оба они понимают, что в случае чего расходуемым и эксплуатируемым будет именно работник – его зарплата и условия труда могут быть урезаны, незащищенным является именно он. Объективное насилие в данном случае в том, что от работника требуется притворяться, что руководитель – это друг, а бебиситтерка – часть семьи.

Это «объективное насилие» Жижек называет истинным насилием идеологической эксплуатации. Оно всегда находится на метауровне, на котором сама эксплуатация каким-то образом интегрируется в социальную жизнь как нечто хорошее. Например, мы можем сказать, что владелец фабрики не эксплуатирует своих работников, а создает рабочие места. «Игра ложных видимостей» является процессом, при котором эксплуатация кого-то переосмысляется как форма освобождения. Объективное насилие приводит к натурализации и интернализации, при которой мы сами эксплуатируем себя, даже при отсутствии угрозы прямого насилия, становясь идеальными субъектами капитализма, то есть желающими эксплуатировать других и капитализировать.

«Анора» успешно иллюстрирует это, выступая с позиции критики идеологии, выявляя не только сопряженное структурное насилие, необходимое, чтобы вещи шли привычным образом, но и момент формирования субъекта капитализма. Эксплуатируемый класс в «Аноре» состоит из людей, которые просто пытаются делать свою работу и стремятся к лучшей жизни. И находя себя в антагонизме друг с другом, причиной которого является лишь стремление угодить своему работодателю. Смиряясь со своим положением «расходного материала», они не находят адекватного языка для своего состояния даже в общении друг с другом, не говоря уже о языке солидарности.