Нам очень не повезло с изданием этой книги на русском языке. Она выходила в 2008 году в «АСТ» под чудовищнейшей обложкой и всего один раз переиздавалась — в 2013 году, после выхода кино с Питтом. Сейчас её хрен найдешь, и уже не проверить — все эти безобразные косяки (редактор и корректор или сами были зомби, или их не было) возникли при создании epub или в книге тоже ТАК? Впрочем, адские ошибки быстро перестают бесить, настолько захватывает сам сюжет. Историю зомби-апокалипсиса сын Мела Брукса Макс Брукс доверил рассказать выжившим: «Мировая война Z» — коллаж из фрагментов десятков интервью, впечатляющий и тем, как он смонтирован (автору удалось выдать жанровую книжку за Великий Американский Роман, серьёзно), и тем, насколько этот мир оказался не готов к зомби (в нашем было бы так же или хуже), но победил-таки в войне с ними. Отличную книгу посоветовал мне Колян (не первый раз уже) в двух восьмиминутных голосовухах, которые я слушал утром 30 июня в Норильске; это лучший «подкаст про литературу» в моей жизни.

— Вы разбираетесь в экономике? Я имею в виду настоящий, довоенный, глобальный капитализм. Знаете, как он работал? Я — нет, и любой, кто скажет иначе, просто кусок дерьма. Там нет правил, нет абсолютных понятий. Выигрыш, проигрыш, сплошная лотерея. Единственное правило, которое я понимаю, объяснил мне в Вартоне один профессор. Профессор истории, не экономики. «Страх, — говаривал он. — Страх самый ценный товар во Вселенной». Меня это убило. «Включите телевизор, — говорил он. — Что вы увидите? Люди продают свои товары? Нет. Люди продают страх того, что вам придется жить без их товаров». И он был чертовски прав. Боязнь постареть, боязнь остаться в одиночестве, боязнь бедности, боязнь поражения. Страх — наше фундаментальное чувство. Страх во главе всего. Страх продает. Это стало моей мантрой. «Страх продает».

Впервые услышав о вспышках странной болезни, тогда ее еще называли африканским бешенством, я увидел шанс всей своей жизни. Никогда не забуду тот первый репортаж: Кейптаун, всего десять минут самого репортажа и час рассуждений по поводу того, что случится, если вирус когда-нибудь доберется до Америки. Боже, храни новости. Через тридцать секунд я нажал кнопку быстрого набора на трубке.

Я пообщался со многими важными людьми. Они все видели тот репортаж. Я первым предложил реальную идею — вакцина, настоящая вакцина против бешенства. Слава богу, от бешенства не лечат. Лекарство покупают только при подозрении на инфицирование. Но вакцина! Она предупреждает болезнь! Люди будут принимать ее все время, пока есть опасность заразиться!

У нас было множество связей в биомедицинской промышленности и еще больше на Хилл- и Пенн-авеню. Мы получили бы прототип всего через месяц, а предложение составили через пару дней. К восемнадцатой лунке все уже пожимали друг другу руки…

— А что же Управление по контролю за продуктами и лекарствами?

— Я вас умоляю! Вы что, серьезно? Тогда Управление было одной из самых плохо финансируемых и отвратительно управляемых организаций в стране. К тому же это была самая дружественная по отношению к бизнесу администрация в истории Америки. Дж. П. Морган и Джон Д. Рокфеллер заготавливали дровишки на том свете для того парня из Белого дома. Его люди даже не стали читать нашу оценку издержек. Наверное, они уже искали волшебную панацею. Вакцину провели через Управление всего за два месяца. Помните речь президента в конгрессе? Мол, препарат уже тестировали в Европе, и только наша же «раздутая бюрократия» сдерживала его появление на рынке? Помните болтовню о том, что «людям нужно не большое правительство, а большая защита, и чем больше, тем лучше»? Иисусе, по-моему, от этих слов полстраны писало кипятком. Насколько поднялся тогда его рейтинг? До шестидесяти процентов? Или до семидесяти? Знаю только, что наши акции в первый же день размещения на рынке взлетели на 389 процентов!

— И вы не знали, эффективен ли препарат?

— Мы знали, что он эффективен против бешенства, а именно о нем нам и говорили, верно? Просто какой-то странный штамм вируса бешенства.

— Кто говорил?

— Ну, знаете, «они». ООН там, или… кто-то еще. В конце концов все начали называть это именно так — африканское бешенство. <….>

— Но если кто-нибудь узнал бы, что это не бешенство…

— Кто бы первым подал голос? Врачи? Мы позаботились, чтобы вакцину продавали по рецепту, поэтому врачи теряли не меньше нашего. Кто еще? Управление по контролю за лекарствами, которое пропустило вакцину? Конгрессмены, которые все до единого проголосовали за ее одобрение? Белый дом? Ситуация беспроигрышная! Все герои, все делают деньги. <…>

— Но ваш препарат вовсе не защищал людей.

— Он защищал от страха. Именно это я и продавал. Дьявол, благодаря этому препарату биомедицинский сектор начал подниматься с колен, что, в свою очередь, дало толчок фондовому рынку, а тот создал впечатление подъема, восстановил доверие потребителей, вызвав подъем уже реальный! Препарат в легкую положил конец спаду! Я… я положил конец спаду!

<…> Если ад существует… (ухмыляется) даже думать не хочу, сколько этих тупых ублюдков меня поджидает. Надеюсь только, что они не попросят о компенсации.

Не знал, что в Новосибирске в 1960-х был кинотеатр «Москва» — он «изначально находился на балансе Сибирского отделения АН СССР, затем был передан Управлению кинофикации СССР, а потом было принято решение о его возвращении на баланс СО АН СССР со сменой статуса на Дом Культуры и новым именем». Теперь это ДК «Академия», да.

Умер Борис Юхананов, и моя первая реакция — некрологов от хороших и уважаемых мною людей будет в интернетах точно не меньше, чем из-за Дерка Сауэра и Роберта Уилсона на прошлой неделе. Куда же вы все умираете-то, дорогие демиурги.

Медведева «кастрировали», Путин «делает это со всеми», заявил российский высокопоставленный экс-чиновник: «Путин посадил в тюрьму всех, кто обеспечивал экономическую основу власти Медведева», но самого Медведева держал «рядом с собой».

https://www.ft.com/content/6a6133dc-62da-4d13-8b18-8209fd27390c

Прямо интересно, что это за a former senior Russian official.

Хотя ладно, вру, не интересно.

Сын поляков, переживших Холокост — его мать видела, как ее мать и брат погибают от рук нацистов; его отец шестьсот дней прятался в яме в земле, — Керет пишет с иронией, ранимостью и, иной раз, с нотками поражения. Его семья, разбросанная по всему спектру отношения к войне, отражает раздробленность Израиля. Он не претендует на пророчество или на моральное лидерство в большом масштабе.

https://www.newyorker.com/magazine/2025/08/04/israels-zones-of-denial

В мощной статье Дэвида Ремника про Израиль и Газу больше всего меня зацепила его беседа с Этгаром Керетом. «Мало того, что реальность ужасна, ты не знаешь, какова она на самом деле».

«В наше сомнительное время очень просто раскрасить носорога. Гораздо сложнее вылепить солдатика из простатного гноя и остаться этически вменяемым существом».

Сегодня великому семьдесят.

Окончательно утвердился во мнении, что Джордан Пил слабоват в игре «Эрудит»

В 2024 году Букеровской премией наградили писательницу Саманту Харви за самый короткий роман в истории премии. Мы проживаем с героями книги «По орбите» сутки на МКС — станция успевает 16 раз облететь Землю, есть время и куча поводов задуматься о тщете всего сущего. Где, как не тут: от гибели в открытом космосе отделяют всего три миллиметра алюминия, Земля такая красивая, близкие неблизко, по сравнению со Вселенной люди такие незначительные. И никакого экшена, как в Больших Фильмах про Космос или хотя бы как в кино «МКС» (хорошем) о том, как из-за ядерной войны внизу поссорились космонавты и астронавты. Харви и людей, кажется, убрала бы из этой «космической пасторали», они же «всего лишь часть изображения, а не объектив». Осталась бы одна мелодрама на грани с пошлостью: «Млечный Путь подобен дымному следу от выстрела на атласном небе». Или за гранью: «…Так же, как постигал жену. Со страстью, ненасытной и эгоистичной. Ему хочется постичь Землю, каждый её дюйм». В космосе никто не услышит твой кринж. Зато Букер.

Антону приснилась предстоящая высадка на Луну. Вернее, сон приснился ему в одну ночь, а в другую повторился практически в том же виде (это свойство типично для его мозга, который неоднократно прогоняет сновидения, словно техник, проверяющий работу оборудования). Нельзя сказать, что, будучи космонавтом, он обычно смотрит сны о Луне или космосе, — наоборот, будучи космонавтом, он обычно смотрит весьма прагматические сны, например о том, как с помощью гаечного ключа выбраться из горящего помещения через узкое окошко. Этакие сны-тренировки. Однако в последнее время его ночи наполняются некими образами, а сновидения сплошь странные и меланхоличные. Без сомнения, этот дважды виденный сон навеяли мысли об астронавтах, стартовавших накануне с мыса Канаверал. Ему снилась пресловутая фотография, сделанная Майклом Коллинзом в 1969 году во время первой успешной лунной миссии. На снимке запечатлен лунный модуль, поднимающийся над поверхностью Луны, а на заднем плане светится Земля.

Никому из русских не следует предаваться подобным видениям. На их стороне об этом молчат, и молчание исполнено зависти — тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый американцы вскоре высадятся на свято чтимую пыльную твердь, куда до сих пор не ступала нога русского человека. Ни разу. Российских флагов там тоже до сих пор нет. Русским не следует смотреть сны ни об этой высадке на Луну, ни о первой, ни о второй, ни о третьей, ни о четвертой, ни о пятой, ни о шестой, но разве можно управлять своими сновидениями?

На снимке Коллинза изображен лунный модуль с Армстронгом и Олдрином на борту, за их спинами Луна, примерно в двухстах пятидесяти тысячах миль за ней — Земля, голубая полусфера, парящая в непроглядном мраке и несущая на себе человечество. По общему убеждению, единственный человек, отсутствующий на снимке, — Майкл Коллинз, и эта идея завораживает. Все прочие люди, о существовании которых известно в настоящее время, присутствуют в кадре, не хватает лишь того, кто сделал снимок.

Антон никогда всерьез не разделял этого утверждения и не пленялся им. А как же люди на противоположной стороне Земли, не попавшей в объектив, и жители Южного полушария, которое поглощено космическим мраком, ведь там в этот момент была ночь? Есть они на фотографии или нет? На самом деле на ней никого нет, никого не различить. Все превратились в невидимок — Армстронг и Олдрин в лунном модуле, человечество на планете, которая отсюда вполне может показаться необитаемой. Наиболее убедительным и очевидным доказательством жизни на снимке является фотограф — его глаз возле видоискателя, тепло его пальца, жмущего на кнопку затвора. В этом смысле самым чарующим в снимке Коллинза является то, что в момент съемки он — единственный человек, который на нем запечатлен.

Отца Антона наверняка огорчила бы мысль, что единственный человек на фото, единственная форма жизни во Вселенной — это американец. Антон вспоминает, как отец рассказывал ему истории о высадках русских на Луну, — запутанные, подробные, причудливые истории, которые Антон стараниями отца принимал за чистую монету и которые, увы, были всего лишь сказками. Эти сказки произвели на него неизгладимое впечатление. Когда Антон спрашивал у отца, сможет ли он, когда вырастет, стать следующим русским, который полетит на Луну, отец отвечал, да, сможет и станет, так предначертано звездами. Более того, на поверхности Луны, возле российского флага стоит коробочка с «Коровкой», любимыми конфетами Антона, ее специально для него оставил там последний космонавт, побывавший на Луне. На коробочке выведено имя Антона, и однажды он поднимет ее и отведает эту «Коровку».

Сейчас Антон уже не помнит, когда ему стало понятно, что отец все сочинил и ни один русский не летал на Луну, а значит, там нет ни флага, ни «Коровки». Не помнит он и того, когда именно решил, что частично воплотит отцовскую выдумку и сам отправится на Луну. Говоря об этом, он заранее гордился собой, преисполненный растущего чувства национального, личного, мужского, а впоследствии и отцовского долга; он полетит на Луну, станет первым русским на Луне, первым, но не последним.

«Меня спрашивают, когда я создал Chanel №5. В 1920 году — сразу как вернулся с войны. Часть моей кампании прошла на севере Европы, за Полярным кругом, во время полуночного солнцестояния, когда озера и реки излучают особую свежесть. Этот характерный запах я сохранил в своей памяти, и после больших усилий и трудов мне удалось воссоздать его, хотя первые альдегиды были неустойчивы…»

https://pchela.media/red-moscow/

Люблю крутые выставки и читать о том, как они сделаны.

— Можно ли оценить рынок подкастов в РФ в деньгах?

— Можно, и очень просто: денег нет.

https://incrussia.ru/fly/mave/

Копирайтер Аня летит в Белград к мужу Руслану. За окном 2022 год, но реальность волнует слабо: все мысли Ани — о книге про Чехова и Книппер (треть романа «Белград» — страницы из книги) и Ялте, где она ее писала. Чеховские мотивы прописываются в судьбе Ани так, что кажутся галлюцинациями: она находит в Белграде собачку, затем любовника (он почти полный тезка Дмитрия Гурова; она и сама Анна Сергеевна), пытается разобраться в чувствах к Руслану, в себе и реальности. Которая ожидаемо оказывается жестче.

Надя Алексеева называет роман «текстом о создании текста», а финал, который многих озадачит, — «единственно возможным»: «Я довела героев ровно в те места, которые им суждены». У первых глав «Белграда» вайб мелодрамы Бычковой по сценарию Мещаниновой и Мульменко «Еще один год» (что брак обречен, ясно сразу), но после Ялты он лихо выруливает в нечто большее. Мильчин пишет, что в романе нет жизни, «а где она сейчас есть?», а я в сцене, где ребенок зовёт волну войной, вижу больше жизни, чем во всех ваших автофикшынах.

Последние полгода в Ялте его тянуло в Москву — походить по театрам, посидеть в гостиных, послушать разговоры, а не когда на тебя собирается публика и надо излагать что-то умное. Он не учитель, он врач. Он пишет. Взгляд пробежал по алым обоям; с усмешкой он вспомнил, как заказал для коридора бордовый линолеум, и как Мапа, раскатывая рулон, едва не велела стелить его обратной стороной — невзрачного, псивого тона. «Пройдет какой-нибудь месяц, и эта Ольга Леонардовна покроется в памяти туманом», — написал он. Вычеркнул имя-отчество с тем, чтобы заменить другими, не похожими.

<...> Письма от Ольги не было.

Зато в руках у него оказалась телеграмма Алексеева. Восклицательные знаки. Умоляю решить! Премьера под угрозой! Кто играет Елену!? Остальное — «уважаемый», «привет от супруги», «подробности в письме».

Чехову хотелось поговорить с Алексеевым про желто-синий ком, длинный самоходный экипаж, голубое окошко в деревянном ящике, явившее образ Ольги-старухи, — он знал, что люди театра открыты таким наваждениям, если, конечно, не признаваться, что всё это видел сам. Алексеев, с его склонностью к визуальным эффектам, еще и для постановки что-то возьмет. Всё в топку.

Жаль только, роль Астрова Алексеев забрал себе. Все-таки он режиссер, руководитель; отдал бы сцену людям нервным, многоликим, неуловимым.

<...> Но ведь она не актриса, не актриса, не актриса — скрипела двуколка, увозя его на телеграф. В художественном решат, что Чехов сбрендил, — шептались черные кипарисы. Мапа подожмет губу: «Как хочешь, но это опрометчиво и глупо». Сороки будут трещать, качаясь на проводах. «Я так и знал!» — воскликнет Бунин, если зайти к нему в «Мариино» выпить.

Старик Синани, с его чутьем, возможно, и одобрил бы выбор. Он знает в Ялте всех, кроме Ольги. Мелочь, что наконец-то обошелся без мнения Исаака Абрамовича, заставила Чехова крикнуть ямщику: «Гони!».

Едва двуколка притормозила перед телеграфом, Чехов пробежал к девушке, попросил отбить срочную Алексееву:

«Играть будет Ольга Леонардовна Книппер. Ищите ее где хотите. Или снимаю пьесу с репертуара. Чехов».

* * *

Мамин чемодан едва поместился между кроватью и диваном, который Аня назвала «Софочкиным».

— Софа́, говоришь? Рухлядь. Я не понимаю, что это за квартира, — мама ерзала на диване, отчего пружины пели на все лады. — Руслан не дал денег нормальную снять?

— При чем тут? Это историческое место, Книппер…

— Зачем ты влезла в это издательство? Найди уже работу в офисе, господи, ты же умная была.

Мама развешивала в гардеробе свои южные наряды: льняные платья, шелковые туники, полосатый пиджак.

— Он тебя замуж звал, я не пойму?

Золотые пуговицы стукнулись о подслеповатое зеркало. Приложив пиджак к себе, мама отшатнулась: отражение сплошь в черных язвочках.

— Мам, в душ пойдешь — там горячую воду подождать надо…

Мать смотрела на нее с жалостью. Особенно на затертые колени джинсов.

Аня положила второй ключ на стол, сунула ноги в кроссовки, выскочила за дверь.

Успокоилась только на Кирова. Шла по улице нарочно медленно, вдох-выдох, но чувствовала, как тянет горло, когда переглатываешь. Дважды возле нее притормозила маршрутка №9: садись-подбросим. Блеснул серебристый купол с крестом и угол белой стены.

<...> — Панихиду закажете?

Аня вздрогнула. У самой двери, за прилавочком, как сверчок, пряталась старуха.

— За кого? — спросила Аня.

— По умершим. Батюшка только-только говорил, если кто мерещится из покойников — знак верный: душа его, значит, молитвы просит, — не дожидаясь ответа, старуха раскрыла потрепанную тетрадку. — Ну, давайте, какое имя.

У Ани само вылетело:

— Антон.

— Крещеный? Не самоубийца? Сорокоуст — сто пятьдесят рублей.

— Погодите, не надо.

— Дешевле нету. У нас еще Чеховы, живы были, велели не задирать требы, — старуха снова занесла шариковую ручку над тетрадкой. — Антоний?

— Нет, нет, не надо.

Аня развернулась и, налетев на мешки, отчего ее обдало облаком пыли, выскочила из храма. Отряхиваясь, кашляя, она не могла представить Чехова ни в гробу, что вынесли эти квадратные пиджаки, ни в ящике для устриц, в котором Ольга везла тело мужа из Баденвайлера на родину.