Нельзя создать традиционное «третье место» с базовым набором функций без учёта контекста и потом ждать, что оно заработает. Всегда нужна дополнительная настройка и визионерский взгляд в будущее, чтобы место было востребованным и развивало окружающий город.

https://magazine.brusnika.ru/gorod-i-est-trete-mesto

Продолжая восхищаться подходами и философией «Брусники», читаю их журнал как отраслевое (интересное) медиа про архитектуру, урбанистику и города, в которых хочется жить.

Когда в мае 2012 года они пришли за отцом (обыск, изъятие техники, наручники), 16-летний Егор сразу подумал, что «это за ним, потому что вчера привязал на школьный забор белую ленту». А оказалось, что отца обвиняют в растлении и убийстве детей. И что это правда.

«Это история не про маньяка, а про человека, внутри которого рухнули все опоры, — говорит Анастасия Максимова о романе «Дети в гараже моего папы». — Как вообще здоровому человеку осмыслить такое? Кажется, тут просто нет ответа». Вместе с Егором, чья жизнь летит под откос быстрее, чем папу отправят на пожизненное, автор «пытается исследовать вопрос вины и ответственности»: больше 10 лет уходит у героя на принятие того, что он — сын монстра.

Когда в книге появляются Бердск или бассейн «Спартак», который «в 2004-м обрушился, слава богу, внутри никого не было», она сразу становится еще более жуткой: это мой город (Максимова окончила НГПУ, как я, но не филфак, а иняз), и монстры правда же могут жить рядом прямо сейчас. Я просто не знаю, что у них в гараже.

Осы бессонницы навсегда поселились у Егора в голове. Зато ему понравилось чистить зубы, принимать душ и укладываться в постель в девять вечера, когда еще светло и пахнет почти по-полуденному. Но когда ложишься спать, ты вроде как отгораживаешься от мира. Никто уже к тебе не зайдет, не заговорит, ничего не спросит — ты на восемь часов выключен из социума.

Егор лежал с телефоном и хотел заснуть, но не мог. Ему надо было дойти до основания своей мысли, проползти до ее корня, но там — страшное. Если подумать это всерьез, позволить этой мысли заполнить голову, то она сделается настоящей.

Экран был блеклым, серым, картинка на нем едва читалась. Он открыл «ВКонтакте», чтобы проверить, не написала ли Эля, не извинилась ли за то, что убежала сегодня днем. Вместо этого ящик был заполнен сообщениями от незнакомых людей.

Они писали вот так:

«надеюсь твоего папашу в тюрьме посадят на бутылку и тебя тоже»

Или вот так:

«кто-то должен прийти и уебать тебя с мамашей»

«а твоя сестра всегда одна домой возвращается?»

Еще были сообщения с адресом ветеринарки, где работала Лена. Кто-то отправил ему смазанную фотографию, на которой она выгуливала Бубу. Снимок перечеркнут розовым поводком — кто-то фоткал на телефон и сильно увеличил. Надо скинуть его Ленке, написать, чтобы была осторожнее…

В одном из сообщений был номер его дома и квартиры. Может быть, пидорас, который вымазал им дверь фекалиями, — не сосед, а кто-то, кто живет совсем на другом конце города? Вычислил их адрес, проложил маршрут, взял откуда-то говно и поехал, может быть даже на автобусе, за тридевять земель, чтобы только совершить эту пакость.

От мысли, что совершенно незнакомый человек готов потратить столько времени и сил, чтобы навредить его семье, Егору сделалось плохо, страшно и липко. А еще — небезопасно. Удивительно, как человек привык думать, что с ним ничего не случится, если он сидит в своей квартире. Вот его кухня, его спальня, его кровать, привычные ему вещи разложены вокруг — все это незыблемое, как кирпичи в крепостной стене. А потом — пшик! — и нет никаких кирпичей, только пластиковая декорация. Что мешает ублюдкам из сообщений, которые сыплются на него, выломать дверь? Напасть на маму в подъезде? Схватить Бубу и сварить ее живьем, чтобы снять на камеру и прислать Ленке видео?

Он представил себе, как визжит Буба, и накрылся простыней с головой, надеясь, что темнота успокоит. Его трясло, внутри что-то ломалось с хрустом, горло было словно набито костями. Он раскрылся, перед глазами все плыло — он сейчас умрет. Прямо сейчас у него закончится воздух. Пот облепил лицо, руки затряслись, и все тело заходило ходуном, как в припадке. Это предсмертные судороги, их никак не прекратить, сейчас Егор закончится, все оборвется…

А потом вдруг все схлынуло, и он остался лежать в луже пота, изможденный, как после очень длинной пробежки или после вируса, когда температура сошла. Его все еще потряхивало, но так, остаточно. Что это было? Приступ эпилепсии? Никогда в жизни ему не было так страшно — казалось, он весь состоял из страха, тошноты и нехватки воздуха. А может, думал Егор, лежа, как морская звезда, это все наказание? Может, это все бог или какие-нибудь там высшие силы меня наказывают за то, что папа на самом деле сделал это?

Егор сел, потрогал мокрый ежик волос, потом встал и достал из шкафа новый комплект постельного белья. Но, перестилая постель (второй раз за — сколько? — три дня?), он уже знал, что пути назад нет, он уже это сделал — он уже впустил в себя эту мысль, и теперь остается только оформить ее.

<…>

Егор лег в чистую постель, свернулся калачиком, потом развернулся и лег на спину, распластавшись. Что, если все правда? У полицейских нет ни малейших причин подставлять отца, а у того нет достаточно влиятельных врагов, чтобы проплатить уголовное дело. Никто не подделывал анализ ДНК. Никто не подбрасывал улики. У папы нет алиби на тот день, когда пропала Таня Галушкина.

Поэтому — могло такое произойти — отец мог быть убийцей.

Как только он хорошенько подумал эту мысль, на Егора навалился сон и утащил его за собой на много часов.

В то время как консервативная марксистская теория традиционно определяла классовую борьбу как явное противостояние между трудом и капиталом, Ваньке показывает, что борьба существует даже в отсутствие организованного движения рабочего класса. <…> Опираясь на Томпсона (1963), Бурдье (1990) и Скотта (1997), она утверждает, что формирование классов в постсоветских городах — это непрерывный, спорный процесс, на который влияет как советское наследие, так и неолиберальные преобразования.

https://syg.ma/@paupolina/sovetskoe-v-postsovetskom-v-knige-aleksandriny-vanke-the-urban-life-of-workers-in-post-soviet-russia-engaging-in-everyday-struggle

Сюжет — это каким-то макаром организованная фабула, каким-то образом рассказанный жизненный материал. Эти какие-то макар и образ зависят от того, как автор видит мир. Но авторы никогда не пишут о том, каков он сейчас, этот самый мир. Они пишут о том, каким он должен быть. Пушкин считал, что мир должен быть приведен в гармонию. И построил «Онегина» гармонично. Но построенный гармонично роман или учебник жизни вовсе не означает, что сама жизнь гармонична. Все равно получились «жизнь без смысла, а роман без конца» — не знаю, понимал ли Белинский всю глубину того, что он сказал, ведь это же чистый экзистенциализм!

https://gorky.media/intervyu/poeziya-vozrastnyh-ogranichenij/