Книга о подростке в пионерлагере превращается сначала в повесть о молодой учительнице, а потом — в производственный роман (КамАЗ, в общем-то, тоже один из героев), эпос про дворовые войны («Слово пацана» вышло позже) и, конечно, роман взросления. Сквозным для скрытых под одной обложкой книг героем выступает вернувшийся из Афгана вожатый.
Я прочитал откровенно жанровые романы Шамиля Идиатуллина про геймеров, маньяков и шпионов до его, возможно, самого известного произведения: наверняка было бы сложно принять и полюбить стиль автора, случись всё иначе. «Город Брежнев» напоминает, в хорошем смысле слова, роман из школьной программы, так и хочется вписать в списки Великих и Главных. Книга о Набережных Челнах покажется «своей» в любом городе («Меня спрашивают: “Откуда ты знаешь, как у нас это было?” Сам того не ожидая, попал в больное место»), потому что 1980-е («Вы делаете вид, что продолжаете строить коммунизм, но не лезете в нашу частную жизнь, а мы за это делаем вид, что верим в коммунизм») были такими везде.
Я прочитал откровенно жанровые романы Шамиля Идиатуллина про геймеров, маньяков и шпионов до его, возможно, самого известного произведения: наверняка было бы сложно принять и полюбить стиль автора, случись всё иначе. «Город Брежнев» напоминает, в хорошем смысле слова, роман из школьной программы, так и хочется вписать в списки Великих и Главных. Книга о Набережных Челнах покажется «своей» в любом городе («Меня спрашивают: “Откуда ты знаешь, как у нас это было?” Сам того не ожидая, попал в больное место»), потому что 1980-е («Вы делаете вид, что продолжаете строить коммунизм, но не лезете в нашу частную жизнь, а мы за это делаем вид, что верим в коммунизм») были такими везде.
ашдщдщпштщаа
Книга о подростке в пионерлагере превращается сначала в повесть о молодой учительнице, а потом — в производственный роман (КамАЗ, в общем-то, тоже один из героев), эпос про дворовые войны («Слово пацана» вышло позже) и, конечно, роман взросления. Сквозным…
Под замес я попал случайно. Просто в четверг меня отпустили с татарского раньше времени.
В двадцать второй школе татарского не было — ни предмета, ни учителя. Я и не знал, что такой урок бывает вообще. Оказалось, бывает, причем не для всех, а только для особых везунцов с особыми фамилиями. У меня особая. И я попал.
В двадцатой татарский тоже ввели недавно — в прошлом или позапрошлом году. Само собой, только для татар. Их в нашем классе набралось аж пять человек — вместе со мной и с Ленкой Черновой, которую училка, Фанзиля Акрамовна, упорно называла Ляйсан. Это не помогало: татарского Ленка практически не знала. Даже я со своим десятком слов, которые запомнил против воли, был на ее фоне диктором радио «Казань». А Флера Рамазанова, Ляйсан (натуральная) Губайдуллина и Фанис Ибатов говорили свободно. Они вели с Акрамовной затяжные беседы, смысл которых я почти не угадывал.
<…> А на татарский просто времени жалко — я ж не понимаю ни фига и уже не пойму. Все, главное дело, по домам, а я, как дурак, на дополнительный урок.
Пару уроков я прогулял. Акрамовна стукнула Ефимовне, та позвонила мамке, мамка поговорила с батьком, батек сказал мне, что я ставлю его в некрасивое положение: все будут говорить, что сын Вафина прогуливает уроки. Я привычно попробовал представить, как полмиллиона жителей Брежнева задирают голову к небу и более-менее хором осуждающе говорят: «Сын Вафина прогуливает уроки». Но спорить с батьком не стал. Потому что он на полуслове замолчал вдруг, пожевал губами и сказал: «Не хочешь — не ходи. Подумаешь, родной язык отца, кому он нужен, не ты первый, не ты последний».
Я мрачно спросил: это я предатель получаюсь теперь, что ли? «Скорее уж я», — ответил батек, и глаза у него стали больные. «Да ладно, ладно, буду ходить, не плачьте», — буркнул я и ушел к себе, почти даже не шарахнув дверью. И ходил, дисциплинированно так. Но слушать непонятные слова перестал. В окошко смотрел, читал под партой домашку по истории или литре или, как сегодня, изучал тетрадку с курсом каратэ — Овчинников притащил, у него братан увлекался, а сейчас учился в МАИ и увлечения слегка поменял. Я сперва хотел просто почитать да вернуть, но у лехановского братана почерк оказался хуже, чем у нашего участкового врача, и схемы он перерисовывал с мастерством детсадовца, так что проще было переписать и перерисовать нормально, а потом уже изучать.
Год назад я за такое пособие умер бы, а сейчас листал со снисходительным любопытством. Хотя упражнения по набиванию кулаков были ничего — надо попробовать, чтобы костяшки были толстыми и каменными, как у Витальтолича, а не обдирались от удара, пусть и самую малость. Правда, за рис, который каратэшная тетрадка предлагала насыпать в тазик для набивания кулаков, мамка убьет, но рис можно заменить песком, его у нас на каждой стройке полно. Прикольно смотрелись и схемы, ну и вообще интересно: стойки, стойки, а потом вдруг связки с разворотами. Витальтолич за развороты и задирание ног стучал мне по башке, но он и не увидит, а попробовать все равно надо. Практика — критерий истины, как Ефимовна говорит
Акрамовна была не дура, поэтому делала вид, что не замечает, чем я занят.
А Чернова не читала и не рисовала. Она слушала. С жалобным выражением. Лицо было красивым, выражение — смешным. Чтобы я отвлекался не только на это сочетание или там на постороннее чтение, Акрамовна нам давала пару заданий за урок. Детсадовских таких. Например, просклонять какое-нибудь слово. Я из-за такого снисхождения не дергался, задание выполнял, как правило, без ошибок и на этом становился вольноотпущенником.
Так случилось и в этот четверг — расписал по падежам пару существительных: «баш килеш — гомер, иялек килеше — гомернең», спохватился и поставил хвостики к носовому «ң», вручил листочки Акрамовне, сунул каратэшную тетрадку за ремень, подхватил «дипломат» и побрел к двери под завистливыми взглядами одноклассников: откинулся чувак, а завтра еще и выходной в честь Дня Конституции, поперло. Ну, завидовать оставалось минут пятнадцать, не больше. А мне этих пятнадцати минут хватило, чтобы вляпаться по нижние веки. Так уж мне прет.
В двадцать второй школе татарского не было — ни предмета, ни учителя. Я и не знал, что такой урок бывает вообще. Оказалось, бывает, причем не для всех, а только для особых везунцов с особыми фамилиями. У меня особая. И я попал.
В двадцатой татарский тоже ввели недавно — в прошлом или позапрошлом году. Само собой, только для татар. Их в нашем классе набралось аж пять человек — вместе со мной и с Ленкой Черновой, которую училка, Фанзиля Акрамовна, упорно называла Ляйсан. Это не помогало: татарского Ленка практически не знала. Даже я со своим десятком слов, которые запомнил против воли, был на ее фоне диктором радио «Казань». А Флера Рамазанова, Ляйсан (натуральная) Губайдуллина и Фанис Ибатов говорили свободно. Они вели с Акрамовной затяжные беседы, смысл которых я почти не угадывал.
<…> А на татарский просто времени жалко — я ж не понимаю ни фига и уже не пойму. Все, главное дело, по домам, а я, как дурак, на дополнительный урок.
Пару уроков я прогулял. Акрамовна стукнула Ефимовне, та позвонила мамке, мамка поговорила с батьком, батек сказал мне, что я ставлю его в некрасивое положение: все будут говорить, что сын Вафина прогуливает уроки. Я привычно попробовал представить, как полмиллиона жителей Брежнева задирают голову к небу и более-менее хором осуждающе говорят: «Сын Вафина прогуливает уроки». Но спорить с батьком не стал. Потому что он на полуслове замолчал вдруг, пожевал губами и сказал: «Не хочешь — не ходи. Подумаешь, родной язык отца, кому он нужен, не ты первый, не ты последний».
Я мрачно спросил: это я предатель получаюсь теперь, что ли? «Скорее уж я», — ответил батек, и глаза у него стали больные. «Да ладно, ладно, буду ходить, не плачьте», — буркнул я и ушел к себе, почти даже не шарахнув дверью. И ходил, дисциплинированно так. Но слушать непонятные слова перестал. В окошко смотрел, читал под партой домашку по истории или литре или, как сегодня, изучал тетрадку с курсом каратэ — Овчинников притащил, у него братан увлекался, а сейчас учился в МАИ и увлечения слегка поменял. Я сперва хотел просто почитать да вернуть, но у лехановского братана почерк оказался хуже, чем у нашего участкового врача, и схемы он перерисовывал с мастерством детсадовца, так что проще было переписать и перерисовать нормально, а потом уже изучать.
Год назад я за такое пособие умер бы, а сейчас листал со снисходительным любопытством. Хотя упражнения по набиванию кулаков были ничего — надо попробовать, чтобы костяшки были толстыми и каменными, как у Витальтолича, а не обдирались от удара, пусть и самую малость. Правда, за рис, который каратэшная тетрадка предлагала насыпать в тазик для набивания кулаков, мамка убьет, но рис можно заменить песком, его у нас на каждой стройке полно. Прикольно смотрелись и схемы, ну и вообще интересно: стойки, стойки, а потом вдруг связки с разворотами. Витальтолич за развороты и задирание ног стучал мне по башке, но он и не увидит, а попробовать все равно надо. Практика — критерий истины, как Ефимовна говорит
Акрамовна была не дура, поэтому делала вид, что не замечает, чем я занят.
А Чернова не читала и не рисовала. Она слушала. С жалобным выражением. Лицо было красивым, выражение — смешным. Чтобы я отвлекался не только на это сочетание или там на постороннее чтение, Акрамовна нам давала пару заданий за урок. Детсадовских таких. Например, просклонять какое-нибудь слово. Я из-за такого снисхождения не дергался, задание выполнял, как правило, без ошибок и на этом становился вольноотпущенником.
Так случилось и в этот четверг — расписал по падежам пару существительных: «баш килеш — гомер, иялек килеше — гомернең», спохватился и поставил хвостики к носовому «ң», вручил листочки Акрамовне, сунул каратэшную тетрадку за ремень, подхватил «дипломат» и побрел к двери под завистливыми взглядами одноклассников: откинулся чувак, а завтра еще и выходной в честь Дня Конституции, поперло. Ну, завидовать оставалось минут пятнадцать, не больше. А мне этих пятнадцати минут хватило, чтобы вляпаться по нижние веки. Так уж мне прет.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
«Книжная неделя» всё, спасибо, что читаете.
Через месяц «Сандэнс», значит, можно опять выбирать фильмы, которые я буду ждать.
«Без близнеца» — Дилан О'Брайен и Джеймс Суини знакомятся на терапии для людей, потерявших близнецов.
«Бесконечное печенье» — анимационный док от сводных братьев, канадца и индейца.
«В штатском» — полицейский (молодой Кориолан Сноу) ловит геев и влюбляется в объект слежки.
«Вместе» — боди-хоррор с Дейвом Франко и Элисон Бри про последствия переезда из города в глушь.
«Джимпа» — Оливия Колман с небинарным ребенком едет в Амстердам к деду-гею Джону Литгоу.
«Картошка с капустой» — супругов обвиняют в контрабанде капусты в стране, где капуста запрещена.
«Ловушка для кроликов» — Дев Патель в 1973 году записывает в лесах Уэльса потусторонние звуки.
«Марли Мэтлин: Больше не одна» — док про глухую актрису из «CODA», взявшую в 1987 году «Оскар».
«Нечто с перьями» — к скорбящему по жене Камбербэтчу приходит человек-ворон с голосом Тьюлиса.
«Пи-Ви в роли самого себя» — двухсерийный док о Поле Рубенсе (умер в 2023-м, но успел сняться сам).
«Без близнеца» — Дилан О'Брайен и Джеймс Суини знакомятся на терапии для людей, потерявших близнецов.
«Бесконечное печенье» — анимационный док от сводных братьев, канадца и индейца.
«В штатском» — полицейский (молодой Кориолан Сноу) ловит геев и влюбляется в объект слежки.
«Вместе» — боди-хоррор с Дейвом Франко и Элисон Бри про последствия переезда из города в глушь.
«Джимпа» — Оливия Колман с небинарным ребенком едет в Амстердам к деду-гею Джону Литгоу.
«Картошка с капустой» — супругов обвиняют в контрабанде капусты в стране, где капуста запрещена.
«Ловушка для кроликов» — Дев Патель в 1973 году записывает в лесах Уэльса потусторонние звуки.
«Марли Мэтлин: Больше не одна» — док про глухую актрису из «CODA», взявшую в 1987 году «Оскар».
«Нечто с перьями» — к скорбящему по жене Камбербэтчу приходит человек-ворон с голосом Тьюлиса.
«Пи-Ви в роли самого себя» — двухсерийный док о Поле Рубенсе (умер в 2023-м, но успел сняться сам).
На лейбле Александра Зайцева вышел сборник «Бюро находок. Электронная музыка подростков Татарстана», интересный именно тем, что написано в подзаголовке. Все эти треки сочинили юные участники лаборатории Центра современной культуры «Смена», которых учили, кроме прочего, создавать музыку на компьютере. Этому не обучают сейчас ни в общеобразовательных школах, ни в музыкальных, ни в специальных учебных заведениях, говорил Зайцев: «Обычно ребенок остается один на один с роликами из интернета — и хотя есть много очень хороших и даже бесплатных курсов, важно следить, насколько адекватно ими воспринимаются и применяются материалы. Именно на этом этапе необходимо живое присутствие педагога». Александр молодец, а этим ребятам повезло: покажи кто-нибудь мне-подростку компакт-диск с написанным мною треком, наверняка запрыгал бы от счастья выше домов.