Андрей Андреевич вырос как раз во время десятилетнего перерыва в деятельности бэнда. На сцене он меня увидел уже в подростковом возрасте и был очень удивлен, что папа у него, оказывается, вот какой.
https://knife.media/mashnins-beat/
Ого, автор песни «Я приду поплясать на ваших грёбаных могилах» (что ее написал не Егор Летов, знаю от Риты Мошкиной, исполнявшей ее на своих концертах), оказывается, работает в журнале «5 колесо» замглавредом.
https://knife.media/mashnins-beat/
Ого, автор песни «Я приду поплясать на ваших грёбаных могилах» (что ее написал не Егор Летов, знаю от Риты Мошкиной, исполнявшей ее на своих концертах), оказывается, работает в журнале «5 колесо» замглавредом.
Нож
Машнинский бит: интервью с поэтом и музыкантом Андреем Машниным
Сегодня культовый статус поэта и музыканта А. И. Машнина ни у кого не вызывает сомнений. Иной на его месте давно бы повесил свой сюртук на спинку кресла и уселся рядом бронзоветь, однако превращаться в памятник заживо Андрей Иванович явно не намерен: очевидно…
Государственное насилие дошло до того, что врагов теперь находили даже там, где раньше видели только примитивность и невежество.
https://gorky.media/fragments/ivan-ubil-svoyu-pervuyu-nerpu-v-desyat-let/
https://gorky.media/fragments/ivan-ubil-svoyu-pervuyu-nerpu-v-desyat-let/
gorky.media
«Иван убил свою первую нерпу в десять лет»
Фрагмент книги Петры Ретман «Прохождение тундры»
Джулия Уортинг, механик в отделе художественной литературы в Министерстве правды, передает (насмешки ради и злосекса для) написанную ей девушкой записку «Я вас люблю» своему коллеге из отдела документации Уинстону Смиту, которого она называет про себя Старый Зануда Смит. Дальше происходят события, про которые все мы знаем из романа «1984», но писательница Сандра Ньюман помогает нам посмотреть на них с другого ракурса: глазами Джулии.
Римейк (или спин-офф?) великой книги, официально одобренный наследниками Джорджа Оруэлла, местами похож на фанфик, но на фанфик выдающийся. Даже если сопротивляешься — затягивает. Лучшие сцены связаны как раз со знакомыми фрагментами (в переводе Виктора Голышева), показанными немного иначе. Это одновременно смешные («К тому времени Уинстон, естественно, убедил себя в том, что это его идея») и страшные (в комнате 101 Джулия пережила пытку крысами в отличие от Смита) постмодернистские штуки, люблю такие. Называть «Джулию» фем-версией «1984» я бы не стал, но книга, конечно, важная.
Римейк (или спин-офф?) великой книги, официально одобренный наследниками Джорджа Оруэлла, местами похож на фанфик, но на фанфик выдающийся. Даже если сопротивляешься — затягивает. Лучшие сцены связаны как раз со знакомыми фрагментами (в переводе Виктора Голышева), показанными немного иначе. Это одновременно смешные («К тому времени Уинстон, естественно, убедил себя в том, что это его идея») и страшные (в комнате 101 Джулия пережила пытку крысами в отличие от Смита) постмодернистские штуки, люблю такие. Называть «Джулию» фем-версией «1984» я бы не стал, но книга, конечно, важная.
ашдщдщпштщаа
Джулия Уортинг, механик в отделе художественной литературы в Министерстве правды, передает (насмешки ради и злосекса для) написанную ей девушкой записку «Я вас люблю» своему коллеге из отдела документации Уинстону Смиту, которого она называет про себя Старый…
У родителей Джулии, старых революционеров, партийный стаж был дольше, чем у Старшего Брата. Ее мать, Клара, вела свой род от бывшей аристократии. Росла она в уилтширском поместье, с малых лет читала Теннисона и каталась верхом на пони; в свой срок была представлена королю на балу королевы Шарлотты. Впервые в жизни Клара проявила характер, заявив, что будет поступать в Оксфорд, на факультет классической филологии. Там она познакомилась с будущим отцом Джулии. Они вместе стали молодыми партийными кадрами; разрешение на брак получили у секретаря своего отделения. Потом грянула революция, которая отобрала у нее и земли, и древнегреческий язык, но Клара ее не разлюбила и поначалу продолжала ходить на все демонстрации с охапками красных гвоздик. Она защищала совершенные на ранних этапах преступления партии: поджог парламента, резню в Сандхерсте, убийства обеих принцесс. Даже когда партия вынесла приговор ее мужу, Клара винила его самого.
Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.
— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?
За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне, обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.
— Ну что ж... — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.
Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.
«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.
По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Не менее странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.
Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.
— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?
За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне, обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.
— Ну что ж... — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.
Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.
«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.
По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Не менее странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.
Начал читать «Фрэнк Синатра простудился и другие истории» — сборник очерков 92-летнего Гэя Тализа, составленный Егором Мостовщиковым и выпущенный издательством Individuum.
Теория нескольких рукопожатий в действии: я знаком с Егором, а он знаком с Тализом. В предисловии Мостовщиков пишет: «”Господина Плохие новости” Тализ называет своим лучшим текстом; это его единственная работа, которая была опубликована на русском языке — в номере российского Esquire (был такой), посвященном его 10-летию, при моем участии».
О, думаю, прикольно, этот номер у меня же как раз сохранился. Беру журнал со стеллажа, листаю и не нахожу там Тализа. Ладно, смутно помню, что правда читал в Esquire этот текст, Егор наверняка просто ошибся номером. Но точно ли это его единственная работа, до этого выходившая на русском? А как же «Антология новой журналистики», изданная в 2008-м «Амфорой»? Беру её с другой полки, открываю и читаю — «Нежная душа Джошуа Логана» Гэя Талеса.
Скучаю по времени, когда работал в журналистике сам. Крутым был!
Теория нескольких рукопожатий в действии: я знаком с Егором, а он знаком с Тализом. В предисловии Мостовщиков пишет: «”Господина Плохие новости” Тализ называет своим лучшим текстом; это его единственная работа, которая была опубликована на русском языке — в номере российского Esquire (был такой), посвященном его 10-летию, при моем участии».
О, думаю, прикольно, этот номер у меня же как раз сохранился. Беру журнал со стеллажа, листаю и не нахожу там Тализа. Ладно, смутно помню, что правда читал в Esquire этот текст, Егор наверняка просто ошибся номером. Но точно ли это его единственная работа, до этого выходившая на русском? А как же «Антология новой журналистики», изданная в 2008-м «Амфорой»? Беру её с другой полки, открываю и читаю — «Нежная душа Джошуа Логана» Гэя Талеса.
Скучаю по времени, когда работал в журналистике сам. Крутым был!
Поменял мнение насчет лучшей песни на пластинке, расслушав «Батальное полотно». И странно, что это Кучеренко, а не Ткаченко, потому что песня-то антивоенная. И прекрасная иллюстрация того, как можно относиться к созданию кавера: на первоисточник песня не похожа, аранжировка делает ее другой, самостоятельной песней (сравним, скажем, с примитивным кавером Ваенги). Клавишные, бэк-вокал, гитары работают ровно как надо, и каждый раз, когда Максим пропевает «…Как перед войною», «…Все они поэты», «…Лишь земля и небо», мне становится страшно. И кода, потрясающая кода словно возносит нас в те самые небеса — вместе с императором, флигель-адъютантами и всеми генералами. Потому что все там будем.
Наверное, стоит что-то написать про закрытие «Перемен», долгое время (в мае исполнилось 10 лет) бывшего лучшим книжным города среди меня и не только. Напомню, месяц назад закрылся «Капиталъ» — независимым книжным сложно: книги стали дороже, люди беднее, а Букмейт доступный и приятный.
Проще всего объяснять ситуацию тем, что бывшая директорка ушла делать свой книжный, а владелец «Перемен» больше не хочет (или сам не умеет) в книготорговлю. Но эта версия, боюсь, преувеличивает значение одного человека, а там и так с ЧСВ всё ок. А еще я когда-то был человеку другом, потом попал в ЧС (где бывших друзей, кажется, больше, чем «врагов») и в любом случае покажусь необъективным.
Конечно, «Перемен» был местом силы. В 2016-2018 годах я провел там десятки научно-популярных событий («золотая эпоха ИЦАЭ») и полтора десятка кинопоказов. Это супервремя нам не повторить и не вернуть. И тот магазин — тоже.
До 25 августа в «Перемен» скидки на всё от 30% до 70%. Можно купить книги, которые у нас всегда продавались только там.
Проще всего объяснять ситуацию тем, что бывшая директорка ушла делать свой книжный, а владелец «Перемен» больше не хочет (или сам не умеет) в книготорговлю. Но эта версия, боюсь, преувеличивает значение одного человека, а там и так с ЧСВ всё ок. А еще я когда-то был человеку другом, потом попал в ЧС (где бывших друзей, кажется, больше, чем «врагов») и в любом случае покажусь необъективным.
Конечно, «Перемен» был местом силы. В 2016-2018 годах я провел там десятки научно-популярных событий («золотая эпоха ИЦАЭ») и полтора десятка кинопоказов. Это супервремя нам не повторить и не вернуть. И тот магазин — тоже.
До 25 августа в «Перемен» скидки на всё от 30% до 70%. Можно купить книги, которые у нас всегда продавались только там.
В рубрике «Пересмотрел» — «Окно в Париж» (1993) о том, как жители петербургской квартиры в Спасском переулке обнаруживают в одной из комнат открывающийся раз в 20 лет портал во Францию. Пока предприимчивые работяги тащут из Парижа в Питер всё, что плохо лежит, считая, что русские люди это заслужили («А кто их от татаро-монголов прикрывал? Пока мы их двести лет сдерживали, эти-то здесь развивались»), главному герою, учителю музыки, которого уволили из бизнес-лицея имени Саввы Морозова (вместо картин на стенах — реплики банкнот в рамках), удается найти в Париже любовь в лице таксидермистки, на чью мансарду выходил портал.
Премьера на Берлинале, прокат в США, потенциальный шанс выйти на «Оскар» (но Россия выдвинула Михалкова, он и победил) — Юрий Мамин снял гениальную комедию, «портрет времени, когда наши соотечественники здесь жить не хотели, а там не могли». Чудесный герой Сергея Дрейдена, несмотря ни на что, верит в будущее страны — в этом главный посыл картины.
Уже год ее вспоминаю, мечтая об окне в Прагу.
Премьера на Берлинале, прокат в США, потенциальный шанс выйти на «Оскар» (но Россия выдвинула Михалкова, он и победил) — Юрий Мамин снял гениальную комедию, «портрет времени, когда наши соотечественники здесь жить не хотели, а там не могли». Чудесный герой Сергея Дрейдена, несмотря ни на что, верит в будущее страны — в этом главный посыл картины.
Уже год ее вспоминаю, мечтая об окне в Прагу.
Нет, они всё-таки издеваются. Весь второй сезон мы ждали, что в финале грядут битва в Глотке и сражение за Харренхолл. И что в итоге? Ждите третьего, а то и четвертого. Нет, ну какие сволочи!
50 лет назад в этот день Филипп Пети прошелся по канату между «башнями-близнецами» в Нью-Йорке. Этой прогулке посвящен хороший фильм «Прогулка» (Земекиса, не Учителя) с Гордоном-Левиттом в главной роли. Пети 13 августа исполнится 75, башен уже 23 года как нет.
Однажды 13-летний Джонатан Андерссон вернулся из школы, поднялся на чердак и повесился. Двадцать лет спустя 13-летний Джоэль Лундмарк, живущий через улицу от Андерссонов, проникает в Заброшенный Дом и узнает его криповые секреты. Он становится одержимым тайной самоубийства Джонатана, планирует победить в конкурсе сочинений с рассказом о нем и не замечает, как, ссорясь с друзьями, сестрой и мамой, сам превращается в такого подростка, который может в один прекрасный день решиться покончить с собой.
«Дом напротив» Алекса Хариди с первых же глав вызывает зудящую тревожность, и начинает казаться, что автора зовут «скандинавским Кингом» очень даже заслуженно. Да, тут много намеков на мистику, но разгадки оказываются до боли прозаическими и, честно говоря, не менее жуткими. Я, по крайней мере, до последних страниц книги не представлял, чем всё кончится, и был готов к любому финалу. Чем больше таких книг о подростках и для подростков прочтут родители, тем больше шансов, что они могут найти способ понять своих детей.
«Дом напротив» Алекса Хариди с первых же глав вызывает зудящую тревожность, и начинает казаться, что автора зовут «скандинавским Кингом» очень даже заслуженно. Да, тут много намеков на мистику, но разгадки оказываются до боли прозаическими и, честно говоря, не менее жуткими. Я, по крайней мере, до последних страниц книги не представлял, чем всё кончится, и был готов к любому финалу. Чем больше таких книг о подростках и для подростков прочтут родители, тем больше шансов, что они могут найти способ понять своих детей.