В некоторых случаях иммунная система, вырабатывая антитела, может запустить полномасштабную программу уничтожения системы нервной. Именно это произошло с 40-летним Майком Беллоузом в самый неудачный момент, когда он хотел сделать своей подруге предложение. Вместо этого он решил, что его возлюбленная — паук, а сам он президент США.

https://gorky.media/context/o-mozgah-nesedobnyh-i-linkolna/

Насмотревшись перед сном видео из «Крокуса» (особенно кадры из зрительного зала впечатлили), всю ночь в результате прятался во сне от стреляющих террористов. Они ходили по улице, а я вместе с какими-то людьми, в том числе с Арнольдом Шварценеггером, роль которого, вероятно, заключалась в указании на серьезность ситуации (раз уж он тоже испугался, значит, это точно не кино), был на первом этаже какого-то дома, старался не высовываться в окна и боялся, что они нас увидят, зайдут и убьют.

Чувствовать себя беспомощными перед вооруженными убийцами (и перед теми, кто допустил теракты, хотя должен, по идее, защищать) и во сне, и наяву — мягко говоря, не очень приятно. Берегите себя.

Продолжаем разговор о любимых русскоязычных альбомах. Первый альбом группы «Маша и медведи» «Солнцеклёш» («Любочка», «Без тебя» и «Рейкьявик» — его самые известные хиты) до сих пор звучит свежо и насыщенно. Особенно это касается треков, где поет и играет на дудках опознаваемый с первых же нот Сергей Старостин — «Мил-мила», «Сказка», «Дворник».

Большинство песен были еще на кассете, которую Маша передала в Краснодаре Олегу Нестерову, ответственному за ее дальнейший успех. «Потом просто переписали это в Москве в хорошей студии с хорошим звукорежиссером. Так что это немножечко б/у альбом, — заявляла затем Макарова. — Мне первый вариант нравится больше, он более искренний, а второй — отработали и всё».

Обесценивание? Не, не слышала.

Машу называли «нашей Долорес О’Риордан» (ее записи местами и правда напоминают Cranberries), девушек в русском роке почти не было, так что в 1998-м у нее еще были шансы стать рок-королевой. Уже через год всех затмил альбом другой дебютантки: вы слышали его, он называется «Земфира».

Пару недель назад интернет пару дней пообсуждал, что в дебютном художественном фильме Николая Солодникова сыграли Иван Ургант и Полина Агуреева одновременно (она за СВО, он против; «и нашим, и вашим, ай да Коля»), а я обратил внимание, что на постере нет слов «автор сценария» — не удивлюсь, если и сценария как такового нет, и Евгений Жаринов просто читает за кадром текст Юрия Казакова, а актерам остается «подстрочник», в духе Солодникова было бы кино.

Однако спасибо ему, конечно: без этого анонса я бы, возможно, и не прочел «Во сне ты горько плакал» («…курил и ел десерт из маракуйи с горгонзолой», — злорадствуют в запрещенной соцсети), последний рассказ Юрия Казакова, в котором «отразились все особенности его авторской манеры и стиля». Текст правда прекрасный, обидно будет, если при экранизации испортится.

В рубрике «Пересмотрел» — «Лангольеры», легендарная ТВ-экранизация повести Стивена Кинга о том, «что происходит с сегодняшним днем, когда он становится вчерашним». Впервые посмотрел фильм про пассажиров рейса Лос-Анджелес — Бостон, пролетевших через временной разлом над пустыней Мохаве, еще подростком и всегда вспоминал кадры оттуда, видя уходящий за лес ряд опор ЛЭП (как на даче на «Учебном») или пустой аэропорт (как в ночь на 7 января 2008 года в «Кольцово»). Спецэффекты 1995 года выглядят потешно, но важно ли это, если вам все так же жутко, когда обгрызанные лангольерами куски земли с ВПП проваливаются в черную бездну. Странно, кстати, что на моем детском страхе перед полетами «Лангольеры», кажется, не сказались вообще никак — да, я всегда боялся разбиться (спасибо другим фильмам!), но не увидеть, проснувшись, что все остальные пассажиры исчезли.

Карент муд.

У меня вообще есть ощущение, что само это время не породило никакой своей эстетики — она родилась из нашей сегодняшней рецепции. Из оглядки и переосмысления хаоса, в котором мы выросли. Эстетика 90-х, которую мы видим сегодня, — это лакировка того ужаса, в котором мы жили. И мы ее так любим, наверное, за то, что выжили.

https://knife.media/seance-interview/

Конспирологи, утверждавшие, что певец SHAMAN не смог бы за два дня написать песню про «Крокус» и снять клип (всё он мог), должны были охнуть от новости про выход сборника каверов песен Муслима Магомаева, которому (как многие, в том числе я, узнали из новостей) «Крокус» был посвящен. Главное в альбоме «Голос мой услышь» — его название (кто придумал взять именно эту строчку, тот молодец) и входящие в него песни: сами по себе, не в этом, увы, исполнении. Магомаев великий и заслуживает трибьют, бесконечно грустно, что повод оказался таким трагичным. Поэтому же невозможно ворчать из-за качества каверов — это как писать о песне «Памяти Алексея Навального», что она хорошая, но вот, я считаю, пошляк Котляров из «Порнофильмов» всё испоганил. Мы ведь все понимаем, что лучше бы вообще не было ни этой песни, ни этого сборника.

В романе «Мгла» есть эпизод, когда туман накрывает город и посетители супермаркета оказываются в нем запертыми, как в ловушке, и среди них есть женщина с коробкой грибов. Начинается паника, и менеджер выхватывает коробку у женщины, и она начинает визжать: «Верни мне мои грибочки!» Мы боимся потрясений — нам страшно, что кто-то украдет наши грибочки.

https://www.kommersant.ru/doc/6596736

Книга «Убывающий мир» Алексея Конакова исследует особенности дискурса о «невероятном» в мире советской культуры. Стремление к изучению телекинеза, веру в йети, хайп теории палеовизита Конаков объясняет не нехваткой религии (в СССР нельзя было верить в Бога, а в пришельцев, телепатию или силу мумиё — ради бога), а «избытком научного оптимизма». Носителями дискурса выступали не верящие в магию малообразованные люди, а городские интеллигенты, которые пытались объяснить невероятное, оставаясь верными науке. По трем группам советского невероятного (космос, тело, психика) Конакову удается проследить, как менялась страна — частное стало волновать граждан сильнее общественного.

Увлекательнейшая книга, читается на одном дыхании, притом что работа точно проведена серьезная. Видимо, инженерное образование избавляет автора от свойственной гуманитариям тяжеловесности: «Я стараюсь описывать исторические сюжеты как своего рода машинки: хочется разобраться в принципах функционирования, а потом просто и понятно их изложить».