В рубрике «Пересмотрел» — «Игры разума» про нобелевского лауреата Джона Нэша, всю жизнь боровшегося с шизофренией. При пересмотре 22 года спустя фильм кажется прилизанной сказкой (как и почти все работы Рона Ховарда, доброго и усердного, но не очень зажигательного режиссера), в том числе из-за упрощенной истории любви Нэша и Алисии (после пяти лет брака она развелась с ним, не выдержав такой жизни, и дальше помогала ему, уже будучи бывшей женой; в год выхода «Игр разума» пенсионеры поженились заново и умерли в один день, в мае 2015-го вылетев на дорогу из попавшего в ДТП такси: пристегивайтесь, даже когда вы на заднем сиденье). Нет, фильм-то хороший, конечно, но до того «сделан под “Оскар”» (и взял четыре награды, включая главную; в тот год, когда среди номинантов, если что, был первый «Властелин колец»), что сегодня просто скулы сводит от его правильности. И для меня это в первую очередь кино, на съемках которого Дженнифер Конноли познакомилась со своим будущим мужем Полом Беттани. То есть все же про любовь.

Узнал из Википедии, что второе имя Брайс Даллас Ховард на самом деле обозначает город Даллас. Не потому что там убили Кеннеди, а просто Рон Ховард и его жена дали всем своим детям имена в честь мест их зачатия: Пейдж Карлайл и Джоселин Карлайл Ховард (близнецы) были названы так из-за отеля «Карлайл» в Нью-Йорке, а их брат Рид Кросс Ховард — из-за одноименной улицы в Лондоне.

Ржу теперь как последняя гиена, потому что это ведь буквально мой любимый анекдот про индейцев!

— Папа, а почему у нас, у индейцев, такие необычные имена?

— Ну смотри, сын, твою сестру зовут Красное Солнце, потому что мы ее с мамой зачали однажды на закате… А твоего брата зовут Лесной Ручей — мы с мамой гуляли по лесу, увидели полянку у ручья и решили… А почему ты спрашиваешь, Дырявая Резинка?

Six Seasons and A Movie!!!

https://xn--r1a.website/Cronenberg1664/29343

Не верится, что это случится.

Кинопрокатчики из «Про:взгляд» так полюбили нашу «Победу», что с 6 по 14 марта покажут там ретроспективу лучших фильмов за 10 лет работы — «Паразиты», «Моя собака — Идиот», «Он и она», «Главная роль», «Пылающий», «Анатомия падения».

Очевидный плюс таких ретроспектив и «повторных показов», на которые в последнее время так часто зазывают (по понятным причинам) российские кинотеатры, в том, что так мы можем на большом экране посмотреть кино, которое до этого видели на ноутбуке.

Побольше бы таких кинопоказов, раз уж мы оказались в таких условиях.

Чтобы найти конспирологические теории, архитектурные шедевры, загадочные символы и зловещие убийства, совсем необязательно лететь во Францию, Испанию или Ватикан. В «Утраченном символе» Роберт Лэнгдон за один день (как часто с ним случается: Дэн Браун явно хочет, чтобы время действия совпадало с временем прочтения) разгадывает «величайшую тайну масонов», не покидая Вашингтон.

Люблю Брауна за темп — когда ты казавшуюся толщенной книжку проглатываешь часов за десять. И за популяризаторскую работу: его книги не утверждают, как кажется хейтерам и не читавшим Брауна снобам, что иллюминаты, Святой Грааль и всё такое существует на самом деле, но они побуждают, как минимум, гуглить всё, о чем пишет автор, и узнавать больше самостоятельно. Я до экскурсии, устроенной мне «Символом», не думал о том, сколько уникальных памятников есть в американской столице. «Мозг, если научиться его правильно использовать, может подарить нам буквально сверхчеловеческие способности»: Браун воспевает тягу к знаниям, в этом его суперсила.

Брумиди, прозванный «Микеланджело Капитолия», притязал на Ротонду так же, как Микеланджело притязал на Сикстинскую капеллу: расписав самое обширное полотно зала — то есть его потолок. Как и Микеланджело, многие свои работы Брумиди создал в Ватикане, но эмигрировал в Америку, предпочтя крупнейшей мировой святыне святыню новую: американский Капитолий, который теперь весь украшен образцами его творчества — от тромплея в коридорах до карнизов на потолке в покоях вице-президента. Однако величайшим шедевром живописца принято считать огромную фреску на своде Ротонды.

Лэнгдон поднял глаза на великолепный потолок. Обычно ему нравилось наблюдать за реакцией студентов на диковинную роспись, но сегодня он чувствовал себя как в страшном сне, который только предстояло понять.

Сато стояла рядом и хмуро разглядывала высокий свод. Ее, по-видимому, обуревали те же чувства, что и многих, кто впервые смотрел на картину.

Полная растерянность.

«Вы не одиноки», — подумал Лэнгдон. Большинству людей «Апофеоз Вашингтона» казался все более странным по мере того, как они присматривались к фреске.

— На центральной панели изображен Джордж Вашингтон, — пояснил Лэнгдон, указав на середину купола. — Как видите, ему прислуживают тринадцать дев, а он, в белых одеждах, возносится на облаке над простыми смертными. Это миг апофеоза… то есть превращения Вашингтона в бога.

Сато и Андерсон промолчали.

— По периметру расположен ряд странных, архаичного вида, изображений: древние боги сообщают нашим отцам-основателям передовые знания. Вот Минерва дарует вдохновение величайшим изобретателям — Бену Франклину, Роберту Фултону и Сэмюэлу Морзе. — Лэнгдон показал на каждого пальцем. — А здесь Вулкан помогает нам построить паровой двигатель. Рядом Нептун показывает, как проложить трансатлантический телеграфный кабель. Здесь изображена Церера, богиня урожая и плодородия (от ее имени происходит английское «cereal», «злаки»); она восседает на механической жатке Маккормика — изобретение этой машины позволило Америке стать мировым лидером в производстве пищевых продуктов. Словом, на этой фреске более чем открыто показано, как люди получают от богов великую мудрость. — Лэнгдон посмотрел на Сато. — Знание — сила, а правильное знание позволяет человеку творить чудеса и уподобиться богу.

Сато перевела взгляд на профессора.

— Чтобы проложить телеграфный кабель, богом быть не нужно.

— В наше время нет, — ответил Лэнгдон, — но знай Джордж Вашингтон, что люди смогут говорить друг с другом через океаны, летать со скоростью звука и однажды ступят на Луну, он бы решил, что мы стали богами и умеем творить чудеса. Как писал футуролог и фантаст Артур Кларк, «любая достаточно развитая технология неотличима от магии».

Сато в задумчивости поджала губы.

— Профессор, вам сказали «Питер укажет путь», верно?

— Да, мэм, но…

— Андерсон, можно взглянуть на фреску поближе?

Тот кивнул.

— Да, по периметру свода установлены мостки.

Лэнгдон увидел прямо под фреской крошечные перила и похолодел.

— Вовсе не обязательно туда подниматься…

— Не обязательно? Профессор, преступник убежден, что в этом зале есть некий портал, способный сделать его богом; на потолке нарисован человек, превращающийся в бога; именно на эту картину указывает кисть Питера Соломона. Вам не кажется, что все так и просит нас подняться к фреске?

— Вы не понимаете. Преступник имел в виду метафорический портал, которого не существует на самом деле. И фраза «Питер укажет путь» тоже иносказательна. Этот жест — рука с вытянутыми указательным и большим пальцами — известный символ Мистерий древности, он встречается во многих произведениях искусства. К примеру, его можно увидеть на картинах Леонардо да Винчи «Тайная вечеря», «Поклонение волхвов» и «Иоанн Креститель». Это символ мистической связи человека с Богом.

«Как внизу, так и вверху». Странные слова безумца начали обретать для Лэнгдона смысл.

— Первый раз его вижу, — буркнула Сато.

«Тогда хоть раз включите спортивный канал», — подумал Лэнгдон. Ему всегда было забавно видеть, как профессиональные спортсмены, благодаря Бога за тачдаун или хоумран, воздевают руку к небу.

Все должно быть адаптировано к массовому потреблению, даже сама история России. И вот в кинотеатрах и на телевидении появляются блокбастеры, которые легко воспринимаются широкой публикой и даже иностранцами. Другими словами, возвращение к прошлому создает необходимые инструменты, чтобы освоиться в настоящем.

https://gorky.media/fragments/rossijskij-patriotizm-epohi-popkorna/

В серии «Кинотексты» издательства «НЛО» вышла, судя по всему, очень неплохая книга про первые русские блокбастеры. Что всё начиналось с «Сибирского цирюльника», я бы без напоминания уже и не вспомнил.

Моя любимая преподавательница, когда посмотрела на Вадика Королева во «Фрау», сказала, что он похож на красивых и добрых советских мужчин, какими их показывали в кино. В реальной жизни, говорит, они особо не попадались, а попадались какие-то мудаки, а вот в кино придешь — и там они все такие. У Вадика и правда лицо из советского кино. Мне кажется, я это и искала.

https://www.kommersant.ru/doc/6535992

Целью дня была не постановка спектакля, а вовлечение Эндрю в разговор о спектакле. Помню, он начал в тот день с шуточного вопроса: «Как мы будем это делать, ребята? Я не собираюсь читать здесь каждую строчку». Он хотел пошутить. Но иногда шутки красноречиво выдают, что люди думают на самом деле.

https://gorky.media/context/kak-v-anglii-stavyat-i-igrayut-chehova/

Интересное интервью про создание новых переводов Чехова («Не встаю, пока не напишу четыре страницы, и за неделю у меня получается первый акт») и моноспектакля «Ваня».

Маша летит на Сахалин продавать квартиру покойного двоюродного деда, разбираться в истории рода и осознавать собственное место в жизни. Это книга не про Сахалин, а про русских женщин. Топоним в названии — идеальная метафора.

Главным русским автофикшеном принято считать трилогию Оксаны Васякиной, но ученица превзошла наставницу — в дебютном романе Марии Нырковой документальное с художественным сочетается так изящно, насколько это возможно. Ныркова максимально серьезно, с многочасовым расспрашиванием дедушки и бабушки (завидую: не делал так же, пока мог), подошла к изучению истории семьи и вписыванию ее в историю: «Понимание того, через что прошла твоя семья, объясняет, что сформировало тебя самого».

Что же превращает «текст о себе» в произведение литературы? Язык и стиль? Намерения авторки? Еще одним инструментом кажется сам остров Сахалин — таинственный, труднодоступный, для читателя неизбежно чеховский. «У пейзажа есть характер, если его ощутить, можно многое понять о тех, кто там живет». Хочу туда теперь.

полюбить свое прошлое — пространство суши, лежащее меж вод. плен острова — дело привычки. я не чувствую свободы, если не стою на земле, окруженной водой со всех сторон. по сути, мы в любом месте стоим на такой земле, однако в самом топосе острова есть нечто, отличающее его от материка. это пространство меньше, оно отрезано от других, от всех прочих. оно соседствует с водой. я остро ощущаю потребность бежать на остров лишь потому, что он дает мне иллюзию завершенности. островная земля словно побег от государственности, системности, контроля. прятаться и быть свободным — будто бы синонимы моего времени. я хочу спрятаться там, где остановилось время, остановилось на благодатном отрезке прошлого десятилетия. <…> всегда есть формальность — эта земля принадлежит такому-то государству. но Сахалин будто Гермес со своими летучими сандалиями, вот-вот вскочит и унесется прочь по Тихому океану, оторвется от всех, как льдина. я стараюсь не думать о том, как горы, на которых он вознесся над водой, крепят его ко дну. я хочу видеть остров плавучим, летящим, свободным — и он таков.

Эми Липтрот в „Выгоне“ пишет об исчезающих островах между Северным морем и Атлантическим океаном. она объясняет этот мифический образ с точки зрения физики. плавучая земля, что кажется нам такой близкой, на самом деле находится гораздо дальше, а иллюзия создается за счет особого преломления. получается, двигаясь по направлению к острову, ты уходишь из дома ради несуществующего места, до которого не сможешь добраться. мне хочется все сделать наоборот, все вообразить наоборот. я хочу, чтобы мой остров, спрятанный в тумане, бесконечно шел к лучшему миру и бесконечно ускользал от современности.

<…> я провожу целые дни с зеленой тетрадкой, сижу в кафе, перечитываю недлинные строки, убираю в портфель и достаю обратно. мое состояние называют фрустрацией, но я сама называю его жизнью. передо мной растягивается пространство времени, и обратный рейс висит в онлайн-календаре только через две строки от сегодняшнего дня. в семейных записях указаны некоторые родственники, похороненные в южной части острова. я ищу в „Гугл Картах“ названия поселков и примеряю, смогу ли туда добраться. без машины здесь передвигаться трудно. люди, о которых я читаю, пережили слишком многое. я смущена.

<…> я вдруг краснею, когда, покупая сигареты в ларьке, протягиваю в розовой обложке паспорт, а в нем место рождения — Южно-Сахалинск. как местная, но это обманка. мне неловко двигаться. прошлое прошло. я безликая туристка с пошлой романтической фантазией. ем гребешка, а наутро просираюсь. мне обидно, и я плачу, сидя на унитазе; даже пища мне говорит: пошла ты, блондинка в розовой кофте и деньгах родителей. а мне понравился гребешок… мне все тут нравится. я имею право на дом? хотя бы на универсалию дома?

транспортное сообщение тут ни к черту. я встаю в шесть и пешком иду до автовокзала, чтобы узнать расписание автобусов на день. такой штуки, как посмотреть в интернете, здесь не предусмотрено. я собираюсь поехать в поселок на морском побережье, где похоронена одна моя прабабка, которая так и не узнала, что двухтысячный год все-таки наступил. небезопасно, сложно, торопливо движение. как первобытный человек, ищу способы преодолеть сопки и выпрыгнуть к морю, не будучи съеденной медведем, укушенной клещом, изнасилованной моряком. мне туда зачем-то надо, мне надо на край.

<…> неделю назад я читала Мэгги Нельсон, „О свободе“, сидела с ноутбуком в кафе и пила латте на овсяном, а потом вынула себя из этого, привезла на остров и поняла, какой все пиздеж. это форма мягкой кости. бледный комфорт независимости. безопасность перманентна, а смерть — случайная и несправедливая лакуна, недостаток в этой перманентности, который мнится быть исправленным. <…> свобода движения определяется социальной несвободой, неодиночеством, коммуникацией, касаниями. а пока сидишь в городе, посаженном в сопки, бродишь одна по его тусклым улицам, упиваясь своей независимостью, — чувствуешь, как глинистая почва смеется над тобой. мне нужно найти кого-то, кто поедет со мной к морю, — чтобы чувствовать себя хоть немного безопаснее.