У романа Марины Кочан «Хорея» очень крутая обложка, настоящее произведение искусства. Под ней — не менее крутой автофикшен о том, как дочь не раз ездившего в Чернобыль радиобиолога узнает, что причиной смерти отца стала хорея Гентингтона, генетическое заболевание. Марина беременна и боится, что не только заболеет сама, но и передаст вызывающий хорею ген ребенку. «Мне кажется, хороший автофикшен — это когда тебе не хочется разбираться, где правда, а где вымысел, они так сшиты, что это неважно», — говорит в интервью Марина Кочан, ученица Оксаны Васякиной и Евгении Некрасовой, кураторка проекта «Что я знаю о папе?» и авторка романа, который посвящен, как пишут издатели, «ценности человеческой жизни в стране непроговоренных травм». Мощная книга, заставившая меня задуматься, что про своего отца знаю я, плод служебного романа с коллегой, чью фамилию, кажется, знали только некоторые мамины подруги (я ее слышал, но забыл, а спросить уже не у кого). Никогда не хотел его найти, а вдруг там тоже хорея? Надеюсь, что нет.

— Опять эти наркоманы, — сказал охранник, сплюнув в сторону.

— Почему вы думаете, что он наркоман? — спросила я тревожно, почувствовав себя обманутой. Словно я дала денег бедняку, а он оказался шарлатаном.

— Да потому что в этом лесу, — охранник махнул в сторону редких облезлых сосен, — закладки делают. Вот они и шляются здесь, принимают сразу, прям на месте, дебилы, а потом шатаются здесь, пугают народ. Одного недавно на парковку занесло, пришлось гнать взашей.

Я придержала за локоть парня, который опять рванулся в сторону дороги. Он ненадолго затих и даже как будто понял, где он. Но затем его тело снова пришло в движение.

Его танец напомнил мне хореографию Пины Бауш. Неловкость, резкость и неуклюжесть, и при этом пластика и своеобразие движений. Его танец как будто имел некую схему, цепь повторений, а повторения часто делают из рутины искусство, если поместить их на сцену.

Пина нарушила все каноны классического балета, заставив публику изрядно понервничать, ощутить себя не в своей тарелке. В “Весне священной” танцовщицы впадают в ритуальный экстаз и совершают безумные движения на сцене, засыпанной черноземом. В “Кафе Мюллер” героиня, и это сама Пина, то бьется о стены, то замирает на месте, то извивается, как гадюка, всем телом. В “Контактхофе” и вовсе актеры нарушают все общественные приличия: они отдавливают друг другу ноги, громко и нервно кашляют, почесываются, и все это происходит во время романтических встреч, когда, казалось бы, самое важное — это первое впечатление от потенциального партнера. Для Пины не существовало некрасивых движений, ей важна была интенция человека, а не то, как он двигается. Она видела внутреннее и позволяла внешнему отражать это внутреннее, не загоняя его в рамки условной красоты. Герои Пины нащупывают свое состояние, и из него рождается движение.

Я держу странного, очень худого парня на расстоянии вытянутой руки, пока не приезжает скорая. Увидев машину с крестом, он срывается с места и бежит в сторону леса — так быстро, словно в ускоренной съемке.

— Да задрали, блин, нарики эти, — ругается медбрат, вылезая на тротуар.

Я шла домой и думала о том, что мне нельзя больше ошибаться, что нужно проверять каждого. Потому что у нас всех ограниченный набор движений и сигналов.

В средневековых документах хорея Гентингтона значится как “пляска святого Витта”, и это название мне кажется даже более подходящим. Пляска и танец не одно и то же. Танец — нечто красивое, упорядоченное. На танец хочется смотреть. Танец, χορός, хорео — это вершина культа человеческого тела. Пляска же опасна и неуправляема. Начав плясать, сложно остановиться. Страшно оказаться рядом с пляшущими в экстазе и не быть одним из них.

Один летописец зафиксировал в 1021 году, что в Германии, в Десау, толпа местных крестьян ни с того ни с сего пустилась в пляс и плясала до тех пор, пока люди не стали падать замертво. Выжившие потом страдали судорогами и подверглись процедуре экзорцизма. Эпилепсию, судороги, хорею в те времена объясняли одержимостью, происками дьявола или даже вселением чертей прямо в тело человека.

Танец и пляска словно из разных социальных слоев. Танец — удел высшего общества, пляска —для простых смертных, для бедняков, уличных бродяг, больных и юродивых.

Пляска отнимает все силы, она родственна страсти. Она истощает тело, задействует все мышцы, держит их в напряжении. Именно так и работала болезнь моего отца. Она то заставляла его безудержно плясать, то обездвиживала. Но никто в Сыктывкаре не знал о болезни. На улице его принимали за пьяного, сторонились, как сторонятся любых городских сумасшедших и пьяниц. Его выгоняли из магазинов и автобусов.

Редкие генетические заболевания называют орфанными. У слова “орфан” есть прямое значение — сирота. Такая болезнь досталась моему отцу: очень редкая, очень скрытная. Редкие люди совсем не похожи на редких животных. В отношении животных слово “редкий” значит уникальный, такой, кого необходимо беречь, тот, кто у всех на слуху. Но редкие люди — это люди-невидимки, и мой отец постепенно терял видимость, закрывался и запирался, пока совсем не перестал выходить из дома.

Создатели мюзикла «Ничего не бойся, я с тобой» по песням бит-квартета «Секрет» выложили на стриминги, собственно, песни из него. Мюзикл наверняка хороший, но какая же это классная музыка, реально же хиты на все времена! Послушав этот сборник, сразу же захотел переслушать оригиналы.

— А когда вы переводили, вы чувствовали перспективу? Вы же не всегда знали, что ваш перевод будет опубликован?

— Никогда я про это не думал. И про перспективы не думал.

— То есть вы просто получали удовольствие?

— Нет, это не удовольствие. Но ты делаешь дело. А что будет после, я не задумывался. Ну конечно, попытаюсь напечатать свой перевод.

— То есть вы чувствовали, что ваши переводы будут нужны?

— Тоже не думал про это. Но я получал удовольствие — такое, с трудом совмещенное удовольствие.

https://daily.afisha.ru/stories/25935-verit-lyudyam-gorazdo-deshevle-chem-somnevatsya-viktor-golyshev-o-principah-i-perevodah/

Сам не люблю старческие ворчания свои, но зачем нужно брать, а потом еще и публиковать плохие интервью — я не понимаю. Заглянул в фейсбук журналистки: пишет, что «гордится текстом», и умные люди хвалят; еще больше стал не понимать. Ну ок, это во мне проблема, возможно, а не в интервью. А что куртка «летческая» (я другой фрагмент хотел запостить, где Голышев о куртке рассказывает, но увидел, какая она, и разозлился) и вопросы дикие, это, видимо, стиль такой. Сиди и молчи, если не понял.

В спектакле был антивоенный монолог, когда актер говорил о том, что он скорее будет беженцем, чем пойдет на войну. Такая позиция: «Я не принимаю войну». И из зала раздался крик: «Тебя надо расстрелять!» Это было страшно.

https://www.forbes.ru/rubriki-kanaly/video/494452-moj-pereezd-eto-popytka-ostat-sa-zivym-interv-u-rezissera-uria-butusova

Лена Костюченко святая. Тем, кто причастен к покушению, искренне желаю сгореть в аду. Поуехавшие, берегите себя, пожалуйста.

Мы все, руководители малых медиа, общаемся между собой, и я знаю, что ситуация на рынке одинаково херовая для всех. Либо продаешься кому-то, кто начинает тебя переделывать, но дает деньги, либо не продаешься и продолжаешь притчу про лягушек в кадушке с молоком. Когда у этих лягушек кончатся силы, они все-таки утонут. И рынок убьет нас значительно раньше, чем кто-либо другой.

https://www.colta.ru/articles/revision/29724-nadezhda-papudoglo-polnyy-upadok-malyh-rossiyskih-media

Немного пообщался с Надеждой в 2019 году, когда мы посмотрели с Коляном «Чернобыль», а у Ивана Филиппова родилась идея текста «Сериал Крейга Мейзина глазами подростков», в создании которого в итоге принял участие в том числе и Коля Логинов, 9 лет. Не читаю «Мел» постоянно, но уважаю и желаю ему пожить подольше.

Для кого-то Мэттью Бродерик — это «Выходной день Ферриса Бьюллера» и «Военные игры» (если вы взрослели в 1980-е), для кого-то — «Инспектор Гаджет» и «Кабельщик» (если вы больше по 1990-м, как я), но не все вспомнят (и даже не все знают) его самую известную роль: голосом Мэттью Бродерика говорит Симба во всех трех «Королях-львах». Увидел 61-летнего Бродерика в «Без обид» с Дженнифер Лоуренс, открыл его фильмографию, узнал и офигел.

Я потерял удостоверение личности.
Я должен написать историю своей жизни
заново для многих инстанций, одну копию Богу
и еще копию к черту. Я помню
свою фотографию, снятую 33 года назад
на обветренном перекрестке в Негеве.
Тогда мои глаза видели будущее, а тело
не понимало, что происходит
и где его место.

Ты много раз говоришь: вот это место.
Это было здесь, а это — не мое место.
Думаешь: вот это место,
и живешь этой ошибкой,
и ее вечность больше, чем вечность истины.

С течением времени жизнь наполняется
именами, как заброшенные кладбища,
или как бессмысленный урок истории,
или как телефонная книга в чужом городе.

Смерть — это когда тебя окликают,
и опять окликают,
а ты не оборачиваешься,
чтобы посмотреть, кто.

Йегуда Амихай в переводе Александра Бараша, фото с фликра

Первое русское издание книги вышло в 2012 году под названием «Через поражения — к победе. Законы Дарвина в жизни и бизнесе». Еще через шесть лет в «Альпине», видимо, поняли, что оригинальное «Адаптируйся!» лучше, и адаптировались.

Готовность меняться, способность приспосабливаться к изменениям, умение адаптироваться — именно это свойство, как его ни обзывай, позволяет сильнейшим успешно пройти через естественный отбор и выжить, пишет Тим Харфорд. Не так уж много и надо — не бояться экспериментировать, стараться не допускать «катастрофических последствий» неизбежных неудач и делать выводы из своих косяков. Но не все способны принять такой рецепт, противоречащий и нашим традиционным представлениям о том, как правильно, и даже нашим инстинктам. Мюзикл на Бродвее и война в Ираке, Deepwater Horizon и Lehman Brothers, климатические изменения и борьба с бедностью — Харфорд воспевает метод проб и ошибок, как обычно, примерами из разных сфер. Тем он и чудесен.

А что я его «вторичным» обзывал, так кто ж не ошибается.

Всестороннее исследование процесса принятия решений в США в период вьетнамской войны было опубликовано в 1997 году. Оно написано на основе докторской диссертации, материалом для которой стали рассекреченные документы. Его автор, Герберт Макмастер, был до такой степени возмущен просчетами президента Линдона Джонсона и министра обороны Роберта Макнамары, что назвал книгу «Неисполнение долга».

Книга Макмастера убедительно показывает, до чего может довести идеальная иерархия. Есть три элемента принятия решений: «общая картина», получаемая путем замысловатого анализа всей имеющейся информации; единая команда, работающая в одном направлении; четкое разделение ответственности, обеспечивающее должный поток информации вверх и вниз по командной цепочке. Джонсон и Макнамара имели все это, но результаты оказались катастрофическими. Дающая «общую картину» информация, которую можно централизованно обобщить и проанализировать, — это не та информация, которая передает суть дела. Верная, дружная команда не оставляет места альтернативным вариантам. А четкая система подчинения почти наверняка отфильтровывает всю нежелательную информацию, чтобы она не попала к президенту. Дональд Рамсфельд впоследствии повторил все те же ошибки, и изменения к лучшему стали происходить в Ираке только тогда, когда американские военные отказались от традиционной системы подчиненности, стремления к консенсусу и принятия решений на основе «общей картины».

Роберт Макнамара был известен своей любовью к количественному анализу, который он довел в Ford Motor до такого совершенства, что стал первым президентом этого концерна не из клана Фордов. Случилось это всего за несколько недель до того, как его заметил президент Кеннеди и назначил министром обороны. Макнамара считал, что при достаточном количестве компьютеров и выпускников Гарвардского университета он сможет вдали от передовой рассчитать оптимальную стратегию войны. Однако эта идея не принесла американской армии победы во Вьетнаме, хотя и вдохновила впоследствии Рамсфельда. Но еще более губительным оказался стиль руководства Макнамары.

Макмастер показывает, что Линдон Джонсон и Роберт Макнамара, что называется, нашли друг друга. Неуверенный в себе человек, на которого после смерти Кеннеди неожиданно свалились президентские обязанности, Джонсон стремился к самоутверждению и не любил возражений. А Макнамара был типичным «чего изволите?». Он старался угодить президенту при всяком удобном случае и делал все для того, чтобы не тревожить его. Став президентом, Джонсон взял за правило проводить по вторникам за обедом встречи с тремя ближайшими помощниками, включая Макнамару. Военные специалисты на этих обедах не присутствовали, там не бывал даже председатель Объединенного комитета начальников штабов. Джонсон и Макнамара не доверяли военным. Более того, получив свой высокий пост, Джонсон сразу уволил трех военных консультантов за то, что «они стояли на пути».

Джонсон и его советники относились к Вьетнаму как к политическому футболу, который мог либо помешать, либо помочь проведению предвыборной кампании 1964 года на пост президента. Трое его помощников, которые воспринимали себя как «своего рода семью», всегда старались перед встречей с Джонсоном сверить свои позиции, поскольку именно единство позиции нравилось ему больше всего. Сам Макнамара постоянно искал «командных игроков», потому что считал, что «министерства не могут возглавлять люди, способные не соглашаться с решением президента». Это был наихудший вариант идеальной организации. Просто преданности было недостаточно, а наличие собственного мнения рассматривалось как угроза.

<…> Стремление к недопущению разнообразия мнений всегда заводит в тупик. Линдону Джонсону меньше всего нужно было бороться с инакомыслием. Ему отчаянно не хватало споров. Только тогда он смог бы выражать собственное мнение и получил бы возможность смотреть на вещи широко. Даже некомпетентный советник, имеющий иную точку зрения, смог бы улучшить процесс принятия решений, практиковавшийся Джонсоном. Но Джонсон хотел именно единогласия, и Макнамара делал все возможное, чтобы этого достичь.