Новость, которой, наконец, могу поделиться. Я начала выпускать свой подкаст «Рожденные в огне». Он о гендерных исследованиях и кинематографе, а поскольку феминистская теория стала очень влиятельной, то тема шире, чем может показаться на первый взгляд. Записываю его вместе с моим другом Муратом, который подарил мне очень много поддержки, первый выпуск мы уже выложили в сеть.

Можно слушать на яндексе, на apple, или подписываться вот отсюда. На создание подкаста меня вдохновили вы, друзья. Поэтому вливаюсь в ряды тех, кто хочет подробнее обсуждать волнующие темы, провоцировать на дискуссии и делиться фильмами. Уточню, что это не академический подкаст, но я была бы не я, если бы не включила немного теории. Если же кино и гендерные оптики не очень вам близки или даже скучны, все равно приглашаю слушать. Я совершенно не против, если, засыпая под мой голос, вы просто будете восполнять нехватку сна. Спасибо, что остаетесь рядом. Пусть этот огонь горит долго.

Если в ноябре в Москве по статистике всего четыре солнечных дня, значит будет еще два! А еще для меня этот день солнечный, потому что мы опубликовали второй выпуск Рожденных в огне.
В этот раз анализа фильмов не будет, выпуск посвящен тому, как феминистская кинокритика связана с активизмом. Рассказываю о воспоминаниях Руби Рич. О том, где и в кого кидалась помидорами Хельке Зандер, основательница Frauen und Film. Заглядываю под обложку первого выпуска другого легендарного журнала Woman and Film. А также на примере уроков истории рассуждаю о том, может ли просмотр любимых фильмов с друзьями привести к глобальным политическим изменениям. Ссылки на выпуск на яндекс и на эппл.

Я спросил Эрика Булатова, почему он пишет на своих полотнах «насрать», и он мне рассказал такую историю, напоминающую монолог героя «Кисета» Сорокина:

С этим словом связана целая история из моей молодости. Это был 1957 год. В Самарканде, я еще был студентом, я познакомился с удивительным человеком, графом Сергеем Николаевичем Юреневым. Он был в лагере, после лагеря не стал возвращаться в Россию, работал археологом в Средней Азии. Это был удивительный человек, такой Дон Кихот, длинный, худющий, с бороденкой, как полагается, с палкой всегда ходил. Смешной и величественный одновременно. Он был абсолютный бессребреник, чистый человек, в нем не было ни озлобленности, ни обиды, очень открыто к людям относился. Его все уважали. Жил он в Бухаре, пригласил меня к себе. У него была маленькая комнатка, выходила на улицу, ключ лежал под дверью. Как-то мы с ним подружились, хотя разница в возрасте была огромная. Какова была его жизнь до лагеря, я не спрашивал, но мои друзья, археологи, реставраторы, рассказывали, что он до войны был директором художественного музея в Твери, Калинине тогда. Когда немцы стали подходить, начальство не вывезло музей, но потребовало от директора все уничтожить, чтобы немцам ничего не досталось, чего он, конечно, сделать, как человек культурный, не мог. В результате, когда вернулись наши, все было целым, немцы ничего не тронули, он сумел как-то договориться. Он полностью вернул музей в том виде, в котором получил, и тут же отправился в карагандинский лагерь. Это был человек чрезвычайно интеллигентный, чтобы он сказал грубое слово, чтобы он повысил голос – это просто невозможно было. Он мне разрешил у себя в доме пользоваться всем, чем угодно, только там был такой простенок, на нем на двух гвоздиках на веревке висела занавеска, открывать эту занавеску нельзя. "Это мое святое место, когда моя жизнь делается совсем невыносимой, я становлюсь на колени, здесь молюсь, и это мне помогает". Там коврик лежал, чтобы можно было встать на колени. Я дал слово, что не буду лазить за занавеску. Действительно честно выдержал, хотя безумно было любопытно. Но в последний вечер, когда надо было мне уезжать, как-то мы с ним так сердечно сидели, всю ночь разговаривали, я попросил: "Сергей Николаевич, ну покажите мне вашу молельню, ваше святое место". Он отдернул занавеску, и там на стене карандашом было написано "Насрать". Для меня это был шок невероятный, на всю жизнь просто. Вот так это слово для меня осталось. И теперь я в такой же ситуации, как он тогда.

Дискуссия о девичестве состоится! В ближайший четверг, присоединяйтесь онлайн или приходите в Шанинку!

Тоже прочитала материал о критиках кинокритиков. Здорово, что такой серьезный тон задают специалисты, которые давно в профессии. Как человеку, исследующему кино— повуайерировать за горячей дискуссией интересно, но поскольку я не кинокритик и в дискуссии не участвую, соглашусь с Татьяной Шороховой: похоронить кинокритику хотя бы раз в несколько лет — жест красивый, иногда пустой, но для бодрости сообщества весьма полезный. Слава истории кинематографа, что по крайней мере в вопросе того, как следует понимать фильмы, нам не навязали единого авторитета. А в отрывке из фильма «Азбука любви», 1916 года, несравненная Аста Нильсен изображает кинокритиков, к которым в дверь стучится младшее поколение.

Снижаю уровень пафоса в канале мемом с многозначительным прищуром месье Бурдьё из доклада одной студентки. Месье явно желает нам доброго утра. Подумываю завести такую рубрику, ибо за каждый год только авторских мемов наберется на хороший зин.

Советская школьница в идеале должна была уметь приручить крокодила. Сегодня в 18:00 будет дискуссия о девичестве в советском и постсоветском кинематографе. Регистрируйтесь и присоединяйтесь.

В подтверждение того, что тема бездонно интересная и пока еще слабо изучена, прикладываю отрывок из сериала "Гостья из будущего" 1980-х годов. Вот где встречаются девичество и постгуманизм! 🐊

Друзья, новости этой осенью подходят как горячие пирожки.
Сегодня мы опубликовали новый выпуск подкаста Рожденные в огне. Захотелось обратиться к великим, поэтому он посвящен фильмам Сьюзан Зонтаг. Поскольку охватить хоть сколько-нибудь цело ее творчество в выпуске не представляется возможным, я решила посмотреть те фильмы, которые она снимала сама, про эту сторону ее творчества вспоминают не очень часто. Подробнее о том, что это за фильмы и чем они важны в более широком контексте творчества Зонтаг и ее эпохи - в выпуске на яндекс и эппл.

В Третьяковке завтра начнется небольшая, но красивая программа кинопоказов, очень близкая мне по духу. Каждый фильм - веха.

Меня пригласили принять участие в обсуждении с коллегами легендарного фильма Freaks Тода Браунинга 1932 года.
Все коллеги из разных областей, поэтому разговор будет на пересечении культурной антропологии, disability studies и истории кино. Думаю, получится как минимум небанально.

Если вы фильм еще не видели, но соберетесь идти, то готовьтесь стать one of us и приходите со своими столовыми приборами или хотя бы будьте готовы к shared cup.

С 28 по 30 ноября в Большом Зале Новой Третьяковки пройдет мини-программа «...в глазах смотрящего».

В неё вошли три фильма размышляющих на тему внутренней и внешней красоты, о взгляде как «реализации иерархических отношений между разглядывающими и наблюдающими».

28 ноября
18:30
«Уродцы», (1932, реж. Тод Браунинг) — фильм обсудят методист отдела просветительских и инклюзивных проектов «Гаража» Маша Щекочихина и культуролог Татиана Крувко;

Фильм демонстрируется в 35мм проекции
Билеты


29 ноября
14:00
«Про уродов и людей», (1998, реж. Алексей Балабанов) — фильм представит и обсудит со зрителями социолог и психоаналитический психолог София Агамалян;

Фильм демонстрируется в 35мм проекции
Билеты


30 ноября
14:00
«Человек-слон», (1981, реж. Дэвид Линч) — фильм обсудит со зрителями историк философии Дмитрий Хаустов.
Билеты

📍Показы пройдут в Большом зале Новой Третьяковки (Крымский вал, 10)

Позавчера был день рождения Клода Ланцмана. Который год в этот день я начинаю писать пост о том дне в Петербурге, когда провела с ним и его подругой три часа. Каждый год не дописываю, но не в этот раз.

Тогда он приезжал на фестиваль Послание к человеку, где я занималась оргвопросами, в срочном порядке меня попросили сопроводить его в качестве гида в соответствии с его пожеланием «туда, где есть подводные лодки», а потом вернуть к назначенным мероприятиям. Побыть гидом для Ланцмана? Да, я смогу найти на это свободное время.

Водитель с Ним должен был приехать через полчаса. Я в спешке вспоминала французский, c’est un honneur pour moi, не слишком ли формально? И лихорадочно думала о том, какие вопросы надо успеть Ему задать. В пути они задержались, я решила, что надо за это время купить французский коньяк. Зачем? Не было времени себе это объяснять. Как сейчас помню, это был маленький Курвуазье.

Когда я села в машину, то первым делом пожала ему руку. Ладонь у Ланцмана оказалась крупной, теплой, с очень плотной сухой кожей. Сказала, что для меня честь познакомиться. Он спросил почему и я ответила про Шоа. Он удивился, неужели я видела фильм? И стал спрашивать… какой у меня любимый момент 😳. Я уже поняла, что вопросы будет задавать он. С чего я вообще решила иное, если видела его кино. Призналась, что его фильм - это пытка и любимого момента там как бы нет, и вообще, смотрела в два подхода, на свидетельстве парикмахера — не выдержала. Он как-то подобрел, я сказала, что у меня есть правильный коньяк и он стал спрашивать про подводные лодки.

Лодки - последнее, о чем я знаю, но рядом с домом моей бабушки как раз стоит одна. Правда там только рубка. Про себя тогда осознала, что различаю части подводной лодки, странный факт. Он был готов ехать туда сразу, но мне пришлось его осадить, это другой конец города, а время ограничено. Поехали к другой подводной лодке, Д-2, недалеко от моего дома, я тогда жила на Приморской. Он вышел из машины, уже медленно и тяжело тогда ходил, это было за год до его смерти. Подошел к лодке, погладил ее как большое животное. Постоял. Было понятно, что она его не очень заинтересовала.

Он сказал, что еще хочет посмотреть на залив. Вернулись к заливу недалеко от старого задания Речного вокзала, он попросил меня и свою подругу остаться у машины. Мы смотрели на него издалека. Он долго стоял на пустыре на одном месте, минут 15. Развернулся и сказал, что знает еще один парк, где хороший вид, где-то на севере. Поехали в парк 300 летия. Почему именно залив? Я хочу увидеть тот горизонт, который увидел Петр Первый. Почему? Ланцман бросил на меня искренне удивленный взгляд и плохо скрытое легкое разочарование: он был гением морского флота.

На фестивале он показывал свою последнюю картину «Напалм», о влюбленности между ним и медсестрой во время его поездки в 1950-е в Северную корею. Мне фильм показался натянутым и каким-то скомканным. Было очень стыдно, что я, тогда едва ли что-то понимавшая в теории кино, могу так думать про Его фильм. Кто еще, кроме него, смог бы увидеть романтику в уколах витамина B в ягодицу?
Самая запомнившаяся сцена — посещение музея аннексированного военного оружия. В ней Ланцман просит гида как можно подробнее рассказать про технические особенности каждого устройства. Кажется, будто он одержим, его интересует все: дальность, радиус поражения, вес, точный год изобретения. Я смотрела фильм после нашей прогулки и видела, как на экране он тянется рукой к оружию, хочет пропальпировать его.
Ветеран французского сопротивления, для которого
все эти машины смерти стали частью жизни, в которых, возможно, он узнавал старых «друзей» или врагов. И где-то за кадром слышен его голос о сильных чувствах, о тревоге.

Ту бутылочку мы распили на пляже, встреча закончилась, фильм тоже. А я каждый год в конце ноября вспоминаю его ладонь, тянущуюся к черному металлу подводной лодки, что он видел город как военно-политический ландшафт через памятники о войне. После той прогулки больше восьми лет назад осталось фото. Напоминание, что все это мне не приснилось. С днем рождения!

Если бы классификацию принципов выбора книг для чтения описывал Борхес, то речь могла бы идти о книгах, которые:
- подарил/напечатал/написал милый сердцу друг
- нравятся всем
- по анархизму и политической теории
- помогают забыть о боли
- были запрещены
- помещаются в сумку
- пахнут старой бумагой
- привлекают своим названием

Однажды в московском метро я видела дедушку, который читал книгу на греческом. Если кто-то читает книгу, мне сразу очень интересно, о чем? Я часто читаю две-три книги сразу, под настроение, и они кочуют между столиком у кровати и диваном, не дочитанные месяцами. В рюкзаке со мной часто ездит книга, которую я собираюсь читать в метро, но забываю, потому что перечитываю с телефона что-то к лекциям. Раньше винила себя, что это как-то неправильно, ведь если берешь книгу, то надо прочесть ее сразу, пока не увидела где-то у Барта фразу «Кто вообще читает книги целиком?». Как-то стало полегче.
И самые любимые у меня книги на десерт, откладываю их, чтобы читать неспеша, а не потому что «надо». В ноябре-декабре у меня случился зажор десертами, добралась сразу до нескольких. Долго ждала момента, чтобы взяться за «Розы без шипов», диссертацию о женщинах в литературе начала XIX века в России. Поскольку работа филологическая, первую часть я читала как будто на академическом интересе, о сентиментализме, Карамзине, литературных журналах. С этой эпохой я на Вы, но тут был такой эффект, который я ощущала однажды, когда читала Лотмана. Словно кто-то гладит мягко по голове и приговаривает: да, узнавать про золотой век русской литературы — это не только разбирать до слез стихи великих на ямбы и хореи за школьной партой, это еще и про людей.

Постепенно академический текст превратился в увлекательную историю, где больше прочих меня захватили два сюжета. Первый — про отношения в литературной тусовке того времени: где и как начинающие писатели и писательницы публиковали первые работы, кому было принято подражать, как работали социальные привилегии. В исследовании акцент сделан на гендерных привилегиях. Пока я читала, весь этот «литературный процесс», для меня, человека далекого от филологии, ожил, зазвучал и предстал весьма современным. Проблема старых и новых канонов, похоже, остается актуальной всегда.

Вторая тема, совершенно потрясная, развивается с появлением главной героини исследования, поэтессы Анны Петровны Буниной. Как она продвигала себя в писательской среде, как тонко понимала существующие в ней гендерные конвенции, а как она их обыгрывала и преодолевала в своих стихах!! В ту эпоху предполагалось, что женщины могут хорошо писать только о чувствах, а другие жанры — не женское дело. Бунина все это знала, но писала все равно как хотела сама, обыгрывая правила. Печаталась, несмотря на то, что некоторые мужчины писатели публично в своих стихах намекали на то, что она зашла не на «свою»полянку. В своих работах она им отвечала и делала вид, что как будто знает свое место, но на самом деле тонко над ними подшучивала. В общем, Бунина была смелой, остроумной, очень даже современной женщиной, которая вдохновляет на преодоление культурных стереотипов. В среде, где со сменой издателей в ведущих литературных журналах того времени — интерес к женскому письму и возможности для публикации потихоньку стали угасать, она лавировала невероятно ловко.
Десерт оказался идеальным, пропитанный гуманизмом и проницательным взглядом на жизнь проницательной женщины в одну из самых насыщенных русских литературных эпох.
Не уверена, что книга еще есть в бумажной версии, но в электронной, думаю, найти можно.