«И от этих мозолей к звездам. Белка — Стрелка. Сучка — Жучка».

Пересматривая в очередной раз «Дом под звездным небом» Сергея Соловьева, все же убедился. В сцене с Ульяновым-советчиком и травести-Башировым в нью-йоркском метро играет эпизодическую роль Сергей Курехин, а также коллектив «Поп-механики», хотя всегда полагал, что мне показалось.

Соловьев, на мой взгляд, в последней части трилогии после «Ассы» и «Чёрной розы» сумел обозначить советские архетипы и общий нравственный надлом наиболее точно среди всех своих коллег, к тому же, не прибегая к идеологическим перипетиям, фантомной боли сталинизма, проблематике безвременья в застое в подобие Герману-старшему, Авербаху, Иоселиани и, чего говорить, даже классикам советской комедии.

Парапсихология, разворованные сверхсекретные ангары, гнетущая параноидальность, флейтисты в глубине арбатских арок, комичный официоз, врожденная юдофобия и переосмысление советского фольклора (вероятно, первое) не с точки зрения исторической преемственности, но обобщенной абсурдистской атмосферы, — всё это демонстрирует Соловьев, придавая каждому из элементов гротескную надстройку, однако же знакомую каждому из жителей России, родную до боли, впитанную с молоком матери, сапогом старшины и небом над головой.

Условно говоря, хармсовский абсурд локален, но советский повсеместен. Каждый неприлично нормален, неприлично безобразен, неприлично здоров и в то же время неприлично болен. А разобраться в анамнезе предстоит каждому индивидуально, не говоря даже о постановке диагноза. Недаром двумя негласными героями стали ничего не понимающий, весьма нелепый и увешанный ленинскими звёздами Ульянов (неслучайная же фамилия) и фриковатый Баширов, меняющий амплуа, точно перчатки. Блаженство конкурирует с конъюнктурщиной в отечестве всегда.

«Тебе жопу отпилили. Мало? Давай ещё башку отмахнём?» — одна из формул вечной российской/советской/имперской реальности, озвученная Соловьёвым. Благо, существуют гении, умеющие их формулировать, пускай, и в форме сомнамбулического странствия номенклатурного ракетчика.

«Пишу только, чтобы «прийти в себя» от суеты: телефонных звонков, разговоров, вопросов. Чтобы как-то найти, встретить себя. Черный день. Проливной дождь. Утром на радио Слава Шидловский, только что вернувшийся из Мюнхена, рассказывает о спорах, фракциях, разделениях там, на станции. За Солженицына и против него. Евреи и антисемиты. «Третий путь» и т.д. От всего этого становится тошно и грустно. В Церкви волнения в связи с приездом в феврале патриарха Пимена. Дриллок волнуется о намерении антиохийцев открыть собственную семинарию. И все это звонит мне, а меня все это очень мало интересует. Но как нести сквозь всю эту суету нерасплесканным мир душевный, тайную радость, глубокий взор?»

Вторник, 17 декабря 1974

Протоиерей Александр Шмеман, дневники. Одна из любимых книг Леонида Фёдорова из Аукцыона, к слову.

Доброй ночи

закат как вино в бутыли
допью и махну рукой
когда-то давно мы были
лишь музыкой над рекой

теперь мы предметы быта
салфетки в руках цк
на празднике дефицита
на фоне броневика

Фёдор Терентьев, 1976 год. Безусловно, великим русского поэта делает ровно та поэзия, которая читается одинаково актуально в любые времена, что в 76-м, что в 22-м.

Прямо говоря, лучшее, что было когда-либо написано на русском языке

Всё так

Ликует люд в трамвае тесном. Танцует трудовой народ. Мороз и солнце — день чудесный Для фрезеровочных работ.

Великий русский поэт Александр Башлачёв ждёт троллейбус.

«Il Fiore Delle Mille E Una Notte», Pier Paolo Pasolini

Гран-при Канн, 1974

Родился я таким хилым, что врачи дали мне сроку жизни — сутки, и таким уродливым, что пятилетний братец мой Николай закричал, увидев меня: «Выкиньте его в окно!»

Из воспоминаний Феликса Юсупова. Вот это я понимаю — семейная атмосфера.

Оцифрованы и приведены в наилучшую кондицию песни, спетые Геннадием Шпаликовым лично вместе с Окуджавой и Тодоровским дома у режиссера Венгерова в Ленинграде в 1965 году. Без этих записей большинство песен Шпаликова так бы никто и не услышал. Выложены 13 дней назад.

Во-первых, прекрасно и непривычно. Во-вторых, непонятно, почему никем не анонсировано, ибо золотое достояние буквально.

Оказывается, Шпаликов предвосхитил и Мамлеева, и Юфита, и бог-знает-кого ещё. Конец, конечно, бесподобный (дневники):

Ночью снятся ужасные вещи: утонувшие соседи, мер­твые и живые товарищи, ты приснилась зачем-то. Пья­ный кошмар. Около четырех я встал напиться, открыл форточку — ветер в лицо,— утренний, все еще серое, и еще горят фонари. Хорошее время, когда просыпаются дворники и меняются постовые милиционеры. Ездит по пустым улицам машина, и милиционеры меняются. В про­шлом году, просидев над бестолковыми бумажками, я гу­лял в это время по Москве. На Пушкинской все было освещено красным солнечным светом, все было мокрое от поливальных машин, и под деревьями стояли зеленые лужи, и зеленые ручьи стекали на мостовую. А на Патриарших было тихо, и окна были по-утреннему раскрыты, скамейки перевернуты, и пруд был желтый, и по его воде плавали ветки, листья и газета. Все мы были молоды, и многие блевали в унитаз пивного бара, который стоит на площади Пушкина.

Ну, и наконец. Стихотворение «Шагаю по Москве («то самое») поначалу звучало так:

Я шагаю по Москве, Как шагают по доске. Что такое — сквер направо И налево тоже сквер.
Здесь когда-то Пушкин жил, Пушкин с Вяземским дружил, Горевал, лежал в постели, Говорил, что он простыл.
Кто он, я не знаю — кто, А скорей всего никто, У подъезда, на скамейке Человек сидит в пальто.
Человек он пожилой, На Арбате дом жилой, - В доме летняя еда, А на улице — среда Переходит в понедельник Безо всякого труда.
Голова моя пуста, Как пустынные места, Я куда-то улетаю Словно дерево с листа.

Георгий Иванов. «Распад атома»:

Я думаю о войне. О том, что она — ускоренная, как в кинематографе, сгущенная в экстракт жизнь. Что в несчастьях, постигших мир, война, сама по себе, была ни при чем. Толчок, ускоривший неизбежное, больше ничего. Как опасно больному все опасно, так старый порядок пополз от первого толчка. Больной съел огурец и помер. Мировая война была этим огурцом.

Я думаю о банальности таких размышлений и одновременно чувствую, как тепло или свет, умиротворяющую ласку банальности. Я думаю о эпохе, разлагающейся у меня на глазах. О двух основных разновидностях женщин: либо проститутки, либо гордые тем, что удержались от проституции. О бесчеловечной мировой прелести и одушевленном мировом уродстве. О природе, о том, как глупо описывают ее литературные классики. О всевозможных гадостях, которые люди делают друг другу. О жалости. О ребенке, просившем у рождественского деда новые глаза для слепой сестры. О том, как умирал Гоголь: как его брили, стращали страшным судом, ставили пиявки, насильно сажали в ванну. Я вспоминаю старую колыбельную: У кота воркота была мачеха лиха. Я опять возвращаюсь к мысли, что я человек, расположенный быть счастливым. Я хотел самой обыкновенной вещи — любви.

Когда я стану отцом:

Я крайне аккуратно отношусь к феномену «ударных строк» в поэзии, в особенности, если дело касается поэзии песенной. Тем не менее, считаю, что после этой строфы Башлачёва русский рок можно вообще было закрывать. Концерт 9 января 1988 года.

Эта композиция так и останется его последней из записанных. Впоследствии он исполнит песню 29 января на квартирнике у Марины Тимашевой в Москве после «Когда мы вдвоём» и «Ванюша». Причем, исполнит последней. Через 2,5 недели Башлачёва не станет.

Основатель «Агаты Кристи» Вадим Самойлов не может хочет собирать стадионы. Нынче ему ближе выступления для мобилизованных в Екатеринбурге.

Только песню не ту выбрал. Я бы на его месте пел небезызвестную, где присутствуют такие строчки:

Куда ты плывёшь, крыша моя?
В какие реки, в какие моря?

Или «последний подвиг Евы Браун», на худой конец.

«Открыть глаза однажды утром и понять, что гнилые джунгли, куда нас пригнали умирать, коварные англичане, наивные американцы, идиотская война, да и вообще весь страшный двадцатый век с его ложью, кровью и мерзостью – просто привидевшийся мне кошмар, от которого я навсегда проснулся. Это не означало умереть. Наоборот, это было полной противоположностью смерти. Умереть означало заснуть. А я хотел очнуться.»

Дочитал нового Пелевина.

Описывать сюжет и стилистику не вижу ни малейшего смысла. В целом, это будет едва ли отличимо от обзора на анонимный телеграм-канал либо подробного описания бьюти-процедур в салоне внутри Садового. Но вот что я имею сказать.

Пелевину часто ставят в вину самоповтор. Я всегда недоумеваю с данной аргументации. Вуди Аллен снял несколько десятков картин на один сюжет — и ничего. 95% русской классики написано на одну тему «интеллигент мается» — и ничего. Борис Рыжий воспроизвел сотни стихотворений, как он грустит о любви, шатаясь по туманному Свердловску в окружении уркаганов — и ничего. Талант всегда компенсирует самоповтор, а объект исследования деятеля искусства — вопрос деятеля искусства, но точно не потребителя.

Как мне неожиданно для самого себя показалось, это самый удачный роман Пелевина со времен «П5». Как нигде, здесь ему удалось объяснить, что постмодерн не закончился. Нет никаких мета, постпост и прочего. После постмодерна будет только конец человечества.

К тому же, Виктор Олегович рассуждает ещё радикальнее. Как говорится, «постмодерн — это музей, из которого нет выхода». Пелевин отрицает даже саму идею музея, для нас остались только экспонаты. Всё мемезировано, всё оцифровано, все чипированы и мобилизованы, а вокруг сплошные референсы etc. За сущностью человека закрепляется статус, а за любым предметом материального мира — функционал.

Даже область искусства обуреваема этим парадоксом — нет объекта искусства, существует лишь последующая его трактовка. Идолопоклонничество пред сюжетом перестало быть нравственным выбором, а человек перестал быть заложником обстоятельств по простой причине — нет ни сюжета, ни обстоятельств. Сорокин отлично нащупал данную проблематику в «Манараге», однако Пелевин изящнее её проиллюстрировал. Раньше говорили, что в будущее возьмут не всех, но в будущее Пелевина не возьмут никого.

В общем, читайте, не прогадаете. Роман — отличный. Пелевин — мастер. Дуб — дерево. Роза — цветок. Верхний Ларс Россия — наше отечество. Смерть неизбежна.

Этот короткий фильм 50-х годов минувшего века о моих друзьях борьбе с пьянством в Новосибирске должен быть немедленно включен в объекты культурного наследия.

И точка.

Кудрявцев не подводит. Лучший поэт современности на русском