Кстати, роль бретёра Дагаева — камео, и фамилия та же, он — одноклассник сына Соловьева. Алексей умер от передозировки наркотиков в день премьеры «Нежного возраста».

Поступайте на журфак

Стихи о Наташе

"Лав ю форевер!" - кричала
ты, и ноги сбивала
Ты умерла, ушла в цветы.
И было мало
Мало мы съели устриц.
И роз мы нюхали мало
Тринадцать лет, и всего-то
слез, лишь миновало...

Ай лав форевер твое лицо.
И красный волос
О если б знал я в конце
концов, что значит твой
страшный голос
А значил он вот что:
смерть в феврале,
под одеялом
Мы мало жили и ног в тепле
мне было мало...

(Всё так):

Эта отсроченность позволяет вторичному знаку — и доминирующему классу, который такие знаки производит, — порабощать первичный знак, а вместе с ним и общество, наивно пользующееся его «прямым» значением: словно в гегелевской диалектике Господина и Раба, первичный знак сохраняет продлённую жизнь, но зато утрачивает собственную сущность, начинает значить не то, что является его собственным смыслом, а то, чего требует от него Господин. И Бодрийяр, прямо упоминающий этот знаменитый фрагмент из «Феноменологии духа» в своём «Символическом обмене…» (см. наст. изд., с. 102), в другом месте отчётливо связывает темпоральность «отсрочки» с возникновением и существованием любой власти — духовной и светской, доминирующей и «оппозиционной»:

Все инстанции подавления и контроля утверждаются в пространстве разрыва, в момент зависания между жизнью и её концом, то есть в момент выработки совершенно фантастической, искусственной темпоральности.

«ЖАН БОДРИЙЯР: СИМВОЛИЧЕСКИЙ ОБМЕН И СМЕРТЬ. ВРЕМЯ СИМУЛЯКРОВ. ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА»

Это я в синей куртке с той стороны реки
в липкой листве июля, влюбленный в L,
пальпировал волны, как шейные позвонки,
пока горизонт желтел.

Язык застывал во рту, раздавленный абрикос
сочился и тек закатом над животами нив,
я нашел это небо в зеленых глазах стрекоз,
буквально увидел в них.

Я спрятал его под курткой, ладонями осязал,
за мною гналась осока и жалил гнус,
и обнаженная ночь выскочила на вокзал,
надеясь, что я вернусь.

Фёдор Терентьев

Рукопись «Диалогов о смерти» Геннадия Шпаликова, проданная на аукционе Литфонда за 210 000 рублей. Сегодня поэту и сценаристу могло бы исполниться 85 лет, но он предпочёл красный шарф в переделкинском Доме творчества.

— если я умру [зачеркнуто] погибну, похороните меня с воинскими почестями.
— Что это значит — с воинским почестями.
— Это когда на кладбище приходит оркестр.
— Эх, ты, глупый, ведь оркестр тоже погибнет.
_____________________
Тогда с рекламным плакатом и девками
Г. Шпаликов

Как сообщает Эрнст, в России снимут ремейк «Семи Самураев» Акиры Куросавы. Вместо Японии — Гражданская война в Новороссии.

Из семи самураев лишь двое предстанут в обличии современных звёзд кино. Пять самураев будут воссозданы в виде неких советских актёров при помощи технологии дипфейк.

Спаси всех нас, Господи.

Даже «великий сын Калифорнии» Том Уэйтс имеет привычку ностальгировать по молодости:

«Последний раз я веселился в 1962 году. Я выжрал целую бутылку микстуры от кашля и завалился на заднее сиденье полного моих мексиканских друзей зеленовато-голубого «линкольна континенталь» 1961 года выпуска, слушая какой-то из концертов Джеймса Брауна. Так вот, с тех пор я не веселился по‑настоящему. Потому что спустя некоторое время на смену всему, что я любил, пришли «фольксвагены», брюки-клеш, запахи пачули и пророщенные зерна. А от этого не забалдеешь».

А лучшую характеристику личности Уэйтса объективно однажды дал Дэниел Дачхолз:

Он словно вымочен в бочке с бурбоном, его будто оставили в коптильне на несколько месяцев, а затем, когда достали, проехались по нему.

Один из самых значительных прозаиков ХХ века, возбудитель нравов, врач, антисемит и исследователь «человеческой падали», Луи-Фердинанд Селин к людям был настроен далеко не оптимистично, чего не скажешь о попугаях.

По крайней мере, это следует из видеохроники, на которой писатель бродит по своему саду в парижском пригороде Мёдон.

Хочу напомнить, что с 1988 года великий русский писатель Соколов работает лыжным инструктором в Вермонте. Ровно после женитьбы на американке Марлин Ройл.

Буквально за час я получил крайне много сообщений в личку (для реалий этого канала) касательно поста про Соколова. Сообразно с судьбами русских писателей большинство людей по-прежнему полагает, что он сгнил в гулагах, повесился, будучи нищим, в пространстве убогой комнаты, либо попросту исчез.

С Соколовым, как ни странно, ситуация иная. Отец, ГРУшник, от него отказался, Саша уехал в Штаты, пытался закрепиться в тамошнем литературном истеблишменте, был возвышен, а затем облаян Бродским по причине московского происхождения, изначально прекрасно осознавая, что в сущности та среда куда более невыносима, чем советские реалии.

В 2000 году его родители совершат парное самоубийство, а Соколов окончательно останется в североамериканских лесах и едва ли решит выбраться когда-либо оттуда. Прежде рукопись его романа сгорит в Греции вместе с домом.

Василий Розанов, идейный вдохновитель Серебряного века, всегда говорил, что есть писатели-комбинаторы (то бишь, новаторы), а есть компиляторы, безбожно и бысстыдно наполняющие собственное творчество чужими смыслами, как ни удивительно, отдавая предпочтение вторым.

Соколов — это дистиллят русской культуры. Соколов — это Иван Шмелёв и Тютчев, Мережковский и Добычин, Губанов без рифм, Достоевский без полуторастраничных предложений, Андрей Битов и даже условная коллективная Толстая, пытающаяся привнести смыслы посредством фразеологизмов.

Выводы из этого делать сложно, особенно, взирая на всё это глазами Соколова. Как ни крути, Саша — русский Джойс. Пускай, он и инструктор. Пускай, и в Вермонте.

Соколов, Цветков, Лимонов

Калифорния, 1979

Кайл Маклахлен Агент Купер, по-видимому, в запое

Видимо, всё.

Пока жива, не суетимся!