Наткнулся на прекрасный материал. Как оказалось, некие энтузиасты воссоздали гардероб поэта, авантюриста и политика Габриэле Д’Аннунцио почти в полном объёме вплоть до халатов и воротников.

Когда мы восстановим по лекалам Республику Красоты Фиуме, некогда созданную графом Д’Аннунцио, то всё вернём обратно.

«Блэкфейс» был популярен не только на вечеринках американских рабовладельцев где-нибудь в Южной Каролине, но и в знаменитой «Башне Иванова», судя по фотографии оттуда, датированной 1910 годом.

Крайний справа, между прочим, Всеволод Мейерхольд, а всё действо приурочено к спектаклю «Поклонение Кресту» Кальдерона. Хотя женщина посередине по нынешним меркам вполне могла бы сойти за оскорбительницу чувств верующих.

Я не очень люблю рассуждать о современности. Дело в том, что она окутана стольким количеством нарративов, мне не присущих, что страданий от этих мыслей всегда больше, чем благоденствий, более того, от первых у меня развиваются головные спазмы.

Широко обсуждаемый ныне философ Дугин часто повторяет, что ситуация, в которой мы все оказались, вовсе не конфликт государств, элит и даже идеологий, но война дискурсов, то есть, не что иное, как борьба русского Логоса за своё право на существование.

Что ж, дискурсам бороться не впервой. Кроме того, любой из них всегда находится в интеллектуально-нравственном разной степени жестокости октагоне, где в зависимости от эпохи сопротивляется рептилоидам, варварам, мировому валютному фонду, ротшильдам, арабской весне etc.

В результате любой дискурс так или иначе находит воплощение или отсутствие воплощений в искусстве: талибы запрещают музыку, кастрированная французская революция рождает Новую волну и младотурков, американская война за независимость до сих пор чешется у наших заокеанских врагов/партнёров (нужное подчеркните), российский артхаус 90-х по крупицам, хоть и не всегда удачно, вобрал в себя всё, что успел растерять из дырявых карманов 70-летнего так наз. социализма и художественных комиссий. Да даже национал-социалисты, прости Господи, родили Рифеншталь и Шпеера.

Наше текущее общество перестало быть литературоцентричным, но не успело стать тиктокоцентричным, следовательно, как ни крути, оно — киноцентрично.

Я специально проштудировал новости современного российского кино и по количеству упоминаний в них лидируют два повода: михалковский Кракен и андреасяновский сериал про проститутничанье, как древнюю профессию называл герой соловьевского «Нежного возраста». Правда, у Андреасяна это называется рынком элитного эскорта. Ну да ладно.

Выходит, Никита Сергеевич сменил усадебную веранду, льняной костюм и чеховские мотивы на советскую подлодку, морское чудище и холодную войну. А с чудищем моряки борются совместно с американцами. Что ж, достойная замена. Мир, Дружба, Кракен!

Андреасяна не смотрел и не осуждаю. Он по-прежнему скачет на коне сиюминутности и ситуативности, а желание заработать осуждать я не имею права. И все же тема «проститутничанья» и ее масштабы в современном российском кино меня пугают. Вообще в европейской индустрии тема древнейшей профессии всегда вариативна. Условно говоря, сравните хотя бы картины Дзурлини, Ван Сента и Фассбиндера. У нас же бляди и бляди. За державу обидно.

Глядя на всё это, я берусь за голову и задаюсь одним вопросом: посредством этого возродившийся русский Логос планирует бороться за право на существование? Или он возрождается? Или лишь встаёт на свой путь? Или уже встал? Вопросы, конечно же, риторические.

Всё земное мне опостылело. Я выхожу на улицу и мне тошно. В девятнадцатом веке немцы назвали это чувство вельтшмерц. Кажется, они выбрали удачное слово. Произнося его, я вижу консервное железо, о которое только что порезали руку.

Из дневников Фёдора Терентьева.

Внезапно. Философ Жиль Делёз в своём фолианте «Кино» называет роман «Петербург» Андрея Белого великим.

Какая красивая девочка,— скажете вы.

На самом деле, это маленький житель Арбата Боря Бугаев, который в скором времени станет математиком, мистиком, выдающимся поэтом и возьмёт псевдоним Андрей Белый.

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь
И блудница крикнут: вставай!

Ровно 101 год назад был расстрелян Николай Гумилёв. Место его захоронения не установлено до сих пор.

О поведении Гумилева в эти последние минуты перед расстрельной ямой рассказывал в 1921 году поэт и чекист по совместительству С. Бобров:

«Да… Этот ваш Гумилев… Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу… Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое молодчество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж — свалял дурака. Не лез бы в контру шел бы к нам, сделал бы большую карьеру. Нам такие люди нужны».

В ЧК он держался мужественно, на вопрос конвоира, есть ли в камере поэт Гумилёв, ответил:
— Здесь нет поэта Гумилёва, здесь есть офицер Гумилёв.

Николай Гумилев, переводчик и охрана у палатки. Эфиопия (Абиссиния), 1913 год, фотография Николая Сверчкова.

Сейчас это фото хранится в Кунсткамере.

По случаю дня российского кино (кхе-кхе):

Два лучших отечественных фильма постсоветской эпохи с точки зрения первоначала человека в обществе, государстве и внутри себя (на мой вкус) — «4» Хржановского и «Москва» Зельдовича. Оба, как ни парадоксально, по сценарию Владимира Сорокина. Балабанова мы в расчёт не берём. Алексей Октябринович — наследник литературной традиции.

Картины Хржановского и Зельдовича абсолютно не имманентны сценарию. Канва повествования в их случае — второстепенный способ донесения идеи. А идея состоит в пустоте, беспредметной, всеобъемлющей и неминуемой. У Зельдовича в этой пустоте побеждает «русак» Лев, перерождаясь то в еврея с каноническими пейсами ради материальной наживы, то в идеализированного любовника (в вопросе женщин он не остановится и возьмёт в жены сразу двух сестёр и прежде выебет одну сквозь географическую карту, а другую — в опустевшем вагоне метро). Деньги, которые чуть не лишили его жизни, а впоследствии спасли, спрятаны в букве «О», размещённой на гигантской надписи «МОСКВА» у кольцевой автодороги. Что такое «О»? Пустота, небытие, nihil.

Хржановский куда более пессимистичен и, вероятно, ассоциирует небытие с конечностью, в его картине не существует пассионария (житель Лондона, чего уж там). Все отсосут одинаково, а по-настоящему счастливы разве что бесовские бабки из полуразрушенной деревни. Да и счастье их темное и загробное, абсолютно мамлеевское. В пустоте Хржановского человек настолько обречён, что прибегает к клонированию. Чтобы клоны мучались так же, как и мы, обитатели планеты по праву земли и крови.

К чему все это я? Чрезмерное нагромождение информационным продуктом сегодня — такое же неизбывное погружение в пустоту, будь то телевидение или социальные сети. Надежда заключается лишь в том, чтобы человек образца 2022 года сумел не раствориться в ней, а, возможно, и смог бы найти свою букву «О» в окрестностях кольцевой автодороги.

Величие беспредметности — в освобождении от смысла практичности предмета как ложной подлинности. Конец — только начало. Бог — умер. Но мы пока ещё живы и с этим надо что-то делать.

Сегодня на могиле Пастернака в Переделкине читаю это:

Мне вот в последнее время кажется, что вся моя вина и беда в том, что в силу потакания своему характеру я упустил возможность встретить, найти еще одного или там… двух, таких же как я, безумных и безобразных. И вот взяли бы мы вдвоем или втроем (один я не потянул — не хватило, как выяснилось, мочи) и создали, воздвигли бы нечто столь ВЕЛИКОЕ, ЧУДЕСНОЕ, СИЛЬНОЕ и ЖИВОЕ — песню, идею или просто — чувство, импульс — то, что просто НЕ ПОЗВОЛИЛО бы произойти тому, что столь печально произошло со всеми нами, со всем нашим забвенным миром. Один — это уже здорово. А двое — это же СОКРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА, это — воля, которой можно вселенные взрывать и воздвигать, с которой можно сказать солнцу — Подвинься. Я это серьезно говорю.

Из интервью Егора Летова, декабрь ‘90