У России есть только два союзника:

Мое любимое стихотворение Серебряного века — это посвящение Асе Перской поэта Бориса Поплавского.

Вот прошло, навсегда я уехал на юг,
Застучал по пути безучастный вагон,
Там остался в соборе любимый амвон,
Там остался любимый единственный друг.
Мы ходили с тобой кокаиниться в церкви,
Улыбались икон расписные глаза,
Перед нами огни то горели, то меркли,
А, бывало, видений пройдет полоса.
Это было в Москве, где большие соборы,
Где в подвалах курильни гашиша и опия,
Где в виденьях моих мне кривили улыбки жестокие
Стоэтажных домов декадентские норы.
У настенных икон ты поставь по свече,
На амвоне моем обо мне говори.
Я уехал на юг, ты осталась в Москве.
Там теперь на бульварах горят фонари.

Написано оно в 1918 в Харькове. Позже Поплавский эмигрирует в Париж, где проживет почти всю жизнь в среде богемы и «монпарно», будет раздражать дадаистов и персонально Поля Элюара несоответствием декадентства, культа физической силы и русской аристократичности, никогда не будет работать (работу Борис считал оскорблением человеческого духа) и умрет, прости Господи, комично. Вместо наркотика он употребит дистиллированный яд — его соупотребитель по имени Сергей Ярхо решит совершить суицид, «забрав с собой попутчика».

Как-то Мережковский напишет: «если бы за всю историю эмигрантская литература дала одного Поплавского, этого бы с лихвой хватило для ее оправдания». Стихи Поплавского местами неряшливые, с диссонирующим тактом, и даже временами гротескно фатальные. Увлекался Поплавский спиритизмом, Лотреамоном и героином, а убеждения он менял как перчатки. Но именно это дает Борису заслуженные лавры самого «проклятого поэта» русской литературы и в то же время самого честного.

Владимир Альбрехт, «Как вести себя на допросе».

Сегодня ровно два года, как не стало Эдуарда Лимонова. В свете последних событий не имею желания пускаться в фантасмагорические пляски, касающиеся гипотетической реакции Лимонова на все происходящее, поэтому, уже написанные эссе я, пожалуй, отложу на времена более светлые или более темные. Я перевыложу текст годовой давности, исключительно по причине усталости от того, что Эдуард Вениаминович теперь пребывает в исчерпывающей роли апологета войны, которое было, безусловно, одним из его десятков амплуа.
_________________________________________

лимонов ворвался в мою жизнь, как в комнату может ворваться, едва не содрав оконные ставни с петель, непримиримый осенний ветер. после «дневника неудачника» впервые в жизни я задышал. уже затем, спустя университеты, отношения с девицами удачные и не очень, психоделические опыты, поэзию малларме и губанова, фолианты юнгера и мисимы, сломанные носы и съехавшую крышу вдовесок я пойму, что отправной точкой были пресловутые строки (я часто бубню их под нос в сонном делирии): тебе кажется, что ты живешь скучно, читатель? сейчас ты поймешь, как близко ты находишься к войне, смерти и разрушению. и как ты бессилен.

лимонов стал моим этическим и эстетическим наставником тотчас же и научил ходить по загаженному мартовскому насту в белых фланелевых брюках, записывать пьяные рифмы на салфетках, не слушать жлобов, презирать партработников, бодипозитив и скудоумие, одинаково наслаждаться завтраком в пушкине и початой бутылкой вина в промозглой подмосковной электричке, поехать служить в армию и никогда-никогда не смотреть на сущее с позиции победителя (ребята с лекций синергии - извините).

лимонова окружал весь свет советского андерграунда, парижская богема, югославские военачальники, завсегдатаи нью-йоркской студии-54, лучшие женщины, но главный нарратив каждой его строчки - человек навсегда неизбывно и во что бы то ни стало бесконечно одинок, и в этом ни господь бог, ни друзья, ни личный психотерапевт ему не помощники. с этим надо жить.

о его смерти год назад я узнал, находясь на танкодроме, едва не окоченевший от мокрого снега, по колено в русском хтоническом говне. мать написала смс: «иван, умер лимонов». я ухмыльнулся - смерть и обстоятельства вокруг всегда символично-симметричны. мать, россия, лимонов, танки, говно и я.

в общем, к чему это всё?

«Если вы можете проснуться однажды дождливым весенним утром, полежать, подумать, послушать музыку и честно сказать себе вдруг: «А ведь я никто в этой жизни — говно и пыль», тогда на вас еще рано ставить крест.»

Последнее, что мне хотелось бы устраивать в данном канале — это холивары и политическую полемику, но нынешним вечером наткнулся на пост так называемого кинокритика Антона Долина, высказавшегося по поводу отмены русской культуры, и прошёл все стадии от отрицания до, прости Господи, принятия. К сожалению, на этом весьма скудоумном примере я бы хотел объяснить, почему российская либеральная мысль в ее широком понимании всегда существовала, существует и будет существовать ВНЕ русской культуры.

Позиция Антона чрезвычайно ясна и даже кристальна. Она олицетворяет собою мнение приятных людей с красивыми лицами супротив «имперской дряни», этакий коллективный негодующий Фейсбук. Дирижёра Гергиева надо отменять — он поддержал Путина. «Войну и мир» в нынешней ситуации читать нельзя — ведь композитор Прокофьев прочитал роман как восславление русского воинства. «Иваново детство» Тарковского не смотреть — умиляться жертвенности советского солдата нынче фальшиво. Конструктивизм тоже идёт лесом — он ассоциируется с Харьковом. Культура в целом — отмазка, ведь, когда запрещали СМИ и подавляли митинги, мы ходили на Курентзиса и Врубеля.

Перво-наперво, следуя этой логике, перечень нельзя было ограничивать нашими соотечественниками. Антону следовало бы указать следующие фамилии (привожу в пример поверхностный список, пришедший мне в голову моментально): Рихарда Вагнера, Селина, Юнгера, Мережковского, Кнута Гамсуна, Сальвадора Дали, Мисиму, д’Аннунцио, Херцога, Марлона Брандо, Эйзенштейна, Достоевского, Пазолини, Вильгельма Мурнау, Уайльда, само собой, Лимонова и, в первую очередь, весь античный эпос и поэмы Гомера. Все они непосредственно либо поддерживали диктаторские режимы либо имели очевидные социальные девиации. Я не брал в расчёт мораль и откровенных негодяев наподобие Лермонтова, губившего жизни всех женщин, отказывавших ему в праве на секс. Почему Долин так непредусмотрительно ограничился жертвенностью одного лишь советского солдата?

Но вопрос, очевидно, не в этом. Вопрос в том, что российский либерал в состоянии вычленить из себя культуру, как того требует контекст. Антон Долин может запретить Пушкина, уехав в Ригу, а Сергей Параджанов, армянский грузин, принадлежащий к русской культуре, отсидев срок в лагере по надуманным обвинениям, не мог. Антон Долин может отменить увертюру «1812» Чайковского, уехав в Ригу, а Даниил Хармс, еврей, принадлежащий к русской культуре, впоследствии умерший голодной смертью и сожранный червями в больнице «Крестов», не мог. Антон Долин, уехав в Ригу, может запретить «Русские сезоны» Дягилева, а Михаил Барышников, почти что американец, в ужасе сбежавший из Союза, не может.

К сожалению или счастью, русский художник всегда несёт в себе эту испепеляющую макабрическую бездну вне зависимости от событий, которые его окружают, и отношения к этим событиям. Этот временами преувеличенный, но истинный нарратив одинаково трезво осознавали и Гумилёв, и Мамлеев, и, прости Господи, Веничка Ерофеев. Хотя на месте Антона я бы и «Москву—Петушки» запретил — всё-таки «русская Одиссея».

Бунин никогда бы не отрёкся от Толстого, даже будучи в эмиграции. А Мандельштам, скончавшийся на пересылке в 38-ом, никогда бы не написал, как ему было стыдно огульно бродить по петроградским кабакам в годы разгула «красного террора». Как бы кощунственно это не звучало, по этому поводу писатель Даниил Гранин отлично написал: «Жизнь в России — всегда чудо. Плохое чудо или хорошее, но обязательно чудо». К сожалению, и пересыльная тюрьма, и петроградский кабак являются его частью.

Антон Долин желает компромисса. Российский либерал ищет компромисс. Но компромисс убивает искусство. Компромисс противоречит искусству. А русскому — и подавно. Хотя, возможно, из Риги видней.

Стефан Цвейг с женой после приема смертельной дозы веронала.

Кстати, был очень жизнеутверждающим писателем, любил русскую литературу, приезжал в СССР на празднование столетия Толстого, но потом на него обиделся Сталин за то, что Цвейг написал в письме Роллану, что Троцкого убили как бешеную собаку.

Из интервью Виктора Пелевина журналу «Playboy»:

— Что для вас «постперестроечная Россия» в языковом плане?

— Меня восхищает энергетически емкий язык «понятий». Почему сегодня востребован не тот, кто «ведет дискурс», а тот, кто «держит базар»? В советском мироустройстве была интеллигенция, целая каста хранителей логоса — слова которое когда-то было у Бога и которым, по Гумилеву, «разрушали города». Но логос устал «храниться», устал преть во рту бессильного интеллигента — и возродился в языке сражающихся демонов. В речи братков есть невероятная сила, потому что за каждым поворотом их базара реально мерцают жизнь и смерть. Поэтому на их языке очень интересно формулировать метафизические истины — они оживают. Например, можно сказать, что Будда — это ум, который развел все то, что его грузило, и слил все то. что хотело его развести. Кроме того, меня интересует провинциальный молодежный сленг, который развивается независимо от московского. Например, когда нас с вами «пробивает на думку», в Барнауле «выседают на умняк». А драма России уместилась в барнаульском панк-фольклоре в двух чеканных строках: «Измена! — крикнул мальчиш-Кибальчиш. И все мальчиши высели на измену. Один Плохиш высел на хавчик — и съел все варенье».

__________
Несмотря на огромное количество вопросов к его прозе после начала нулевых, гениальный человек всё-таки.

Кстати, сейчас слышу забавные речи о том, как хорошо, что он в Азии, ведь в России ему было бы стыдно. То есть, с мамой в Чертаново. Пелевин же апологет прав и свобод. Когда в метро к нему подходил милиционер проверить документы — он тут же доставал из кармана священную ельцинскую конституцию.

Это, знаете ли, такая очень русская черта — придумывать за человека взгляды, которых он якобы придерживается, если он, например, как Пелевин, отсутствует в публичном дискурсе. Или как Герцен и Солженицын, которых попросту уже нет с нами. Хотя я не удивлюсь, если условный Миша Козырев устроит концерт каверов Летова под лозунгом «Нет войне». Посмеёмся, похохочем.

Но если вас все же заботит вопрос пресловутой новой морали или отношения Пелевина к окружающей реальности, перечитайте «SNUFF» или слова Татарского в «Поколении П» про Советский Союз, как «империя зла превратилась в банановую республику». Ребята, он вас всех обозвал обезьянами. Такие дела.

Перечитал это прошлогоднее и подумал, что в некотором смысле напророчил. Не в смысле событий, а в смысле настроения (пророчества я считаю мистификацией, кроме дневников Льва Федотова из трифоновского «Дома на набережной»). Плоты, очевидно, инженерные войска. Женщина в разлуке с московской брусчаткой — Чулпан Хаматова. Наутилус и растаявший снег — москвичи поймут, хотя, возможно, и это — мистификация. Главное, чтоб девицы, лоно дев, девицы, «автомобили автомобили буквально все заполонили», а остальное приложится.

_______________

ты видишь плоты на реке
и в становье белые грозы
а там вдалеке вдалеке
едва уловимую проседь
стремящихся в даль деревень
и женщину в белых перчатках
сошедшую с поезда в день
разлуки с московской брусчаткой
и в этом безбедном краю
я вспомню бумажные луны
апрельского наста резьбу
равнину что вид коллиура
когда розоватых цветов
палитрою светится полдень
а дальше никто и ничто
одни виноградные гроздья
едва ли заметно пятно
от губ на хрустальном бокале
а дальше ничто и никто
лишь целая жизнь за плечами
когда провожая вокзал
бредёшь и в ушах наутилус
их вряд ли нам участь близка
нас подле небес окрестили
девицы в лиловых плащах
и полдень что розлит гуашью
сто грамм два яйца натощак
балкон акварелью окрашен
привычный зрачку натюрморт
сродни опустевшему веку
и крыши что длят горизонт
с ещё не растаявшим снегом

2021 год.

Всегда, когда болею душой или телом, читаю Ходасевича. Всех поэтов Серебряного века можно с чем-то ассоциировать: Клюева с крестьянством, Есенина с пьянством, Мандельштама с христианством, Пастернак — о способах найти силы в тщете и бессилии, Поплавский такой откровенный декадент, Ахматову и Цветаеву не читаю, но и не осуждаю. А Ходасевич, как марево над рекой, лежит повсюду — и всё тут. Только такие поэты остаются в вечности, между прочим. И Андрей Белый такой же, но часто заигрывал с заумью. Ну, и Тэффи, уж очень много она думала о ебле.

А вот это у Ходасевича мое самое любимое. Думается, если перед суицидом человеку дать это почитать, он непременно передумает.

Георгий Иванов.